Когда я лечу сны — вспоминается не стрельба. Вспоминается жажда. Губы трескаются от сухости. Вода мутная, со льдом, из следа копыта. А пулемёт — гремит за спиной. Но ты пьёшь. Потому что страшнее умереть жаждущим, чем от пули.
Мне было девятнадцать, когда я добровольно подписал рапорт — в Афган. Казалось, что еду туда ради чего-то важного. Помочь братскому народу. Поддержать революцию, как говорили с экранов. Подставить плечо, защитить. Тогда ещё верилось в идею. Я даже каратэ занимался — готовился быть нужным.
Двести человек в самолёте — и ни одной души
Мы летели в Ил-76. Двести молодых пацанов. В воздухе — тишина, будто все забыли, как говорить. У каждого свой страх, но никто его не покажет. Когда нас выгрузили — земля была чужая, горы слишком близкие, а солнце — будто обжигающее. Никто толком не знал, что нас ждёт.
На инструктаже сказали просто:
«Если сорвёшься в горах — не кричи. Падай молча. Камнем. Так есть шанс, что товарищи выживут».
Первый выстрел — и мир становится другим
У нас в пехоте страх жил до первого выстрела. Потом уже не было времени бояться.
Сержант учил:
«В зверя — с упреждением. И в человека — тоже. Кто первым стреляет, тот и вернётся. А там… все бабы твои».
Мы шли в горы. От зари до темноты. Руки дрожали от усталости, ноги наливались свинцом. Один упал:
«Не могу. Пристрелите».
Тащили. Втроём. Он умолял, а мы орали в ответ:
«Сука, мы б и пристрелили… Но у тебя мама дома. Ты понял?!»
В горах мы были не солдатами — зверями на пределе. Без воды, с разодранными рюкзаками, обмотанные патронами, с разбитыми ногами. Лизали снег. Пили из луж. Умирали от обезвоживания рядом с телами, которые так и не напились.
Первый труп — не тот, кого ждёшь
Помню, как впервые увидел убитого. Семилетний мальчик. Лежал на земле, как спящий. Рядом — разорванная лошадь. Я не закричал. Даже не сжался. Просто смотрел. Видимо, книги о войне подготовили. Или уже внутри что-то сломалось.
Я тогда ещё верил, что душманы — враги. Но в их жестокости мы узнали себя. Они не брали пленных. И мы перестали брать. Надо было выжить. Все чувства — притупились. Осталось только два рефлекса: стрелять первым и выжить любой ценой.
После госпиталя — чужой среди своих
Меня ранило легко — контузия и царапина. Лежал в Кабуле рядом с Юркой. У него ноги не было. Он шутил, играл со мной в шахматы. А в день эвакуации вскрыл себе вены.
«Меня ждёт красивая девушка», — сказал он напоследок.
Я остался. А он — не справился. Потому что возвращаться было страшнее, чем оставаться на войне.
Дома я стал лишним
Вернулся. Никто не ждал. Никому не нужно было, что я чувствую.
«Есть награды?»
«Ранен был?»
«Стрелял хоть?»
Я пытался рассказывать — не слушали. Начал пить. В одиночку. Каждый тост — за тех, кого нет. Третий тост — всегда за Юрку. Виноват. Не удержал. Не спас.
По ночам просыпаюсь — не понимаю, где я. Здесь или там. Обнимаю жену — не чувствую. Целую сына — как в тумане. Раньше любил утро. Сейчас оно не радует. Любил голубей. Теперь не могу смотреть на небо.
Я живу — как сторонний наблюдатель. Рядом, но не с вами. Не внутри жизни, а где-то сбоку. Мне всё ещё снится Афган. А иногда — хочется вернуться туда. Потому что хоть там было больно, но честно.
Нас забыли — но мы есть
В 90-х от нас отвернулись. Власть, люди, телевидение. Кто-то ушёл в банды — делать то, что умеет. Кто-то — в себя. Кто-то до сих пор не вернулся. Только тело здесь.
Если вы не были там — не судите. Если встретите афганца — не задавайте глупых вопросов. Просто послушайте. Иногда нам надо говорить — чтобы не сойти с ума.
Память о таких историях должна жить. Если вас тронул рассказ — поддержите публикацию. Поделитесь, если в вашей семье тоже есть ветераны Афгана. Они рядом. Просто научитесь их слышать.