Оно играло в прятки
Ветер шептал с улиц Аркхема скредь щели в подоконнике нечто большее, чем просто слова. Это был шёпот из времён, когда камни были мягкими, а солнце — чёрным. Но у Ивана Чёрного были дела поважнее, чем слушать старые стены. Он разводил сына, Егора, восьми лет, с лицом, слишком серьёзным для его возраста. Играли они в прятки. Всегда в прятки.
«Считаю до ста, папа. И не подсматривай», — сказал Егор, и его голос отозвался эхом в пустом холле особняка, доставшегося Ивану в наследство от дяди-мизантропа.
«Ладно, ладно. Раз-два-три…» — начал Иван, уткнувшись лицом в прохладный бархат кресла. Он считал, слушая, как за его спиной смолкают шаги. Не было слышно ни скрипа половиц, ни шуршания одежды. Тишина была плотной, влажной, как в гробу.
«…девяносто восемь, девяносто девять, сто! Иду искать!»
Иван поднялся. Дом был огромен — тёмные дубовые панели, пожирающие свет, коридоры, уходящие в таинственные крылья, запертые комнаты, ключи от которых давно потерялись. Он обыскал гостиную, библиотеку, столовую. Шутки ради заглянул под диван, где поместился бы разве что кот. Егора там не было.
«Егор? Пора выходить, старина! Я сдаюсь!» — крикнул Иван. В ответ — тишина. Лишь собственное сердце, начавшее колотиться чуть быстрее.
Он поднялся на второй этаж. В спальне сына кукольный домик в углу стоял неестественно ровно. Куклы в нём замерли в странных, вывихнутых позах, будто застигнутые во время какого-то немыслимого ритуала. Иван отвернулся. Это всего лишь игрушки, — сказал он себе, но в голове, голосом, похожим на голос его покойной матери, пронеслось: Дети и игрушки знают друг друга. Они из одного теста слеплены.
«Егор! Шутки кончились!»
Из дальней ванной комнаты донёсся звук. Негромкий, влажный. Как будто мокрая губка шлёпает по кафелю. Раз. Пауза. Два.
Иван подошёл к двери. Она была приоткрыта. Он толкнул её, и она со скрипом открылась, будто жалуясь на своё беспокойство.
Ванная была пуста. Зеркало над раковиной затянуто матовым паром. На нём что-то было нарисовано детским пальцем. Не буквы, не рисунок. Спираль. Совершенная, гипнотическая спираль, сужающаяся в бесконечную чёрную точку в центре. А на белом кафеле пола лежала мокрая, разбухшая тряпичная кукла. Та, что Егор называл «Старый Мракс». У неё не было лица, только намёк на черты, вшитые чёрной ниткой. И из-под её тряпичного бока сочилась лужица тёмной, пахнущей прудовой тиной воды.
В груди у Ивана похолодело. Он вспомнил слова сына неделей ранее: «Старый Мракс не любит, когда мы играем без него. Он смотрит из углов».
«Егор!» — уже почти взвизгнул он, срываясь с места. Он обегал комнату за комнатой, его крики поглощались бездонной тишиной дома. Он спустился в подвал — царство паутины и теней, где в углу ржавела циркулярная пила его дяди. Никого. Поднялся на чердак — там пахло старой бумагой, горячей пылью и чем-то ещё… чем-то сладковато-гнилым, как увядшие орхидеи на могиле. В сундуке он нашёл альбом с фотографиями. На одном из пожелтевших снимков был его дядя, молодой, но с теми же безумными, слишком широко открытыми глазами. А рядом с ним — мальчик, точь-в-точь Егор. Подпись дрожащим почерком: «Я и мой невидимый друг. Он научил меня играть в прятки».
Иван замер. Воздух сгустился, стал тягучим, как сироп. Он понял. Он понял ужасающую, простую вещь. Он играл не в ту игру.
«Егор!» — закричал он в пустоту, и голос его уже срывался в истерику. — «Я не хочу больше играть! Выходи!»
Из стен, из самых меж досок, из темноты под кроватями и внутри стен послышался шёпот. Не один, а множество — тонких, скрипучих, детских и древних одновременно. Он различал среди них голос сына:
«Но мы только начали, папа. Теперь твоя очередь прятаться. А мы пойдём искать. Мы — это я и те, кто всегда тут был. Те, кто прячется в углах зрения. В местах, куда не падает свет. Кто строил этот дом на костях, которые помнят молитвы звёздам. Мы так давно хотели с тобой поиграть».
Иван отступил, споткнулся о порог чердачной двери и скатился вниз по лестнице. Боль пронзила лодыжку. Он заполз в библиотеку, баррикадировал дверь тяжелым столом. Дышал, как загнанный зверь. За окном сгущались сумерки, но тени в комнате вели себя странно. Они тянулись не от предметов, а к ним. Они были гуще, чем должны были быть. И в них что-то шевелилось.
Он увидел это в окне. Отражение. За его спиной, в углу комнаты, где сходились полки с книгами по оккультизму, стояла фигура. Высокая, худая, с лицом, которое было лишь пародией на лицо — словно его вылепили из холодного воска и начали медленно подносить к огню. А рядом с ней, держа «Старого Мракса» за тряпичную руку, стоял Егор. Сын улыбался. Широко. Слишком широко. И глаза его были не его глазами.
«Нашёл», — сказал Егор, но голос был на три тона ниже детского.
Иван зажмурился. «Это не реально. Это дом. Это мои нервы».
Когда он открыл глаза, в углу никого не было. Он обернулся. Комната была пуста. Тиха. Словно выдох.
Он сидел так, может быть, час, может быть, всю вечность, прислушиваясь к стуку своего сердца. Потом услышал. Сверху. С чердака. Звук. Знакомый, детский, мелодичный.
Это был смех Егора. Он звучал так весело и беззаботно. И под этот смех, едва различимый на фоне, доносился другой звук — мерный, влажный, ужасающий. Как будто мокрая губка шлёпает по кафелю.
Раз.
Пауза.
Два.
Пауза.
Три.
И Иван понял, что игра ещё не закончена. Она только начинается. И главное правило, которое он упустил, гласило: прятаться можно вечно. Но рано или поздно тебя всё равно найдут. И когда найдут — ты уже будешь не тем, кто прятался. Ты станешь частью дома. Частью игры. Частью того, что ждёт в углах, готовое снова начать считать.
А счёт уже шёл. Где-то в стенах. Начинался новый раунд.
Иван сидел, прижавшись спиной к резной дверце шкафа, и слушал. Смех прекратился. Влажный звук замер на счету «три». Тишина, воцарившаяся в доме, была хуже любого шума. Она была настороженной, живой. Она притаилась, как хищник.
Он не помнил, как прошла ночь. Рассвет не принес облегчения. Серый свет, пробивавшийся сквозь запыленные витражи, не рассеивал тени, а лишь делал их чётче, выделяя углы, в которых скрывалась неправильная геометрия. Голод и жажда грызли его изнутри, но страх был сильнее. Выйти из библиотеки означало признать, что игра идёт, принять её условия.
В полдень, когда свет был самым ярким, Иван услышал скрип. Он шёл не сверху, а из-за двери. Медленный, осторожный. Шаг. Пауза. Ещё шаг. Не детский, а тяжёлый, волочащийся, будто что-то влачило за собой по полу соседней комнаты.
«Папа?»
Голос был голосом Егора. Но в нём не было ни страха, ни ожидания. Была плоская, безжизненная интонация. Как у куклы, у которой дернули за верёвочку.
«Папа, я устал. Поиграем ещё? Последний раз. Я спрячусь. И ты спрячься. Навсегда».
Иван стиснул зубы, чтобы не закричать. Он впился взглядом в щель под дверью. На тёмном паркете за ней медленно расползалось пятно. Не тень. Что-то мокрое, тёмное, как та вода из-под куклы. Оно приближалось к щели.
Он отполз глубже в угол, к камину. Руки наткнулись на холодный металл кочерги. Он схватил её, как якорь. Железо было реальным, тяжёлым, знакомым. Оно удерживало его в этом мире хоть каплей здравого смысла.
Шаги за дверью замерли. Пятно перестало растекаться. Потом послышался новый звук. Шуршание. Будто бумагу рвут на длинные, тонкие полоски. Одна полоска, вторая… и вот они уже просовываются из-под двери, белые и узкие, плывут по воздуху, как змеи, и ложатся на пол перед ним.
Это были обрывки старых обоев из детской. На одном он узнал клочок с жёлтым утёнком, который когда-то так нравился Егору. На обрывках что-то было написано. Не чернилами, а чем-то бурым, въевшимся в бумагу. Он наклонился, превозмогая ужас.
«ПРАВИЛА ИГРЫ (ДЛЯ ПРЯЧУЩЕГОСЯ)», — гласила первая полоска.
Вторая: «1. НЕ ВЫХОДИ, ПОКА НЕ НАЙДУТ».
Третья: «2. МОЖНО ПРЯТАТЬСЯ В ТЕНИ. ОНИ ТЕБЯ ПРИМУТ».
Четвёртая была испещрена спиралями, и лишь в центре угадывались слова: «3. СТАНЕШЬ СТЕНОЙ. СТАНЕШЬ ПОЛОМ. СТАНЕШЬ ДОМОМ».
Последний клочок был чист, если не считать единственной, идеально ровной капли того же бурого вещества посередине. Она была ещё влажной.
Безумие накатило волной. Иван захохотал. Тихим, сдавленным, истерическим смехом. Он сжимал кочергу так, что пальцы побелели. «Хорошо, — прошипел он в сторону двери. — Хорошо! Вы хотите игры? Будет вам игра».
Он рванулся с места не к двери, а к окну. Окно было забито наглухо ещё его дядей, но старое стекло и гнилая рама оказались слабее слепой ярости отчаяния. Он ударил кочергой, разбил стекло, стал расширять пролом, не обращая внимания на порезы. Холодный воздух ворвался в комнату, пахнущий не свободой, а сырой землёй и прелыми листьями.
«Я не буду вашей стеной!» — кричал он, вылезая на узкий карниз. Двор внизу был заросшим бурьяном кладбищем сада. Второй этаж. Высоко, но не смертельно. Он искал взглядом трубу, ветку, что-нибудь.
Обернувшись, он взглянул в разбитое окно библиотеки. В проёме, в глубине комнаты, стояли двое. Егор в своей пижамке, держащий за руку тряпичного Мракса. И фигура позади него — высокая, колеблющаяся, как мираж на жаре. Её лицо было обращено к нему. Оно не имело глаз, только углубления, но Иван почувствовал на себе весь вес этого взгляда. Взгляда, которому века.
Егор помахал ему свободной рукой. Прощальный, будничный жест. Как будто папа просто уезжал на работу.
Иван отшатнулся, пятка соскользнула с карниза. Он полетел вниз, в клубящиеся заросли крапивы и репейника. Падение показалось бесконечным и странно мягким. Он рухнул на что-то упругое, податливое, что с глухим хлюпающим звуком приняло его тело. Задрав голову, он увидел не небо, а тёмные доски потолка первого этажа. Он упал не в сад. Он провалился сквозь пол библиотеки в другую комнату. В подвал? Но здесь пахло не сыростью и плесенью, а сладковатой гнилью и… и тёплым молоком с мёдом, как в детстве.
Он лежал на груде чего-то тёмного и волокнистого. На старых коврах? На тряпье? Он попытался встать, и его рука ушла во что-то мягкое по локоть. С отвращением он выдернул её. В слабом свете, пробивавшемся сверху через пролом, он увидел, что держит в руках не тряпку, а нечто, отдалённо напоминавшее сплющенную, высохшую куклу. Тряпичную. Без лица.
Вокруг, наваленные до самого потолка, лежали сотни таких же кукол. Все разные, все одинаково безликие. И среди них — другие, более крупные, формы, обтянутые то ли кожей, то ли пергаментом. Одна из них, ближайшая, была одета в истлевший фрак позапрошлого века. В другой он с ужасом узнал лоскутное платье своей тётки, пропавшей без вести в этом доме полвека назад.
Он был не в подвале. Он был в кладовке. В кладовке для тех, кто проиграл в прятки.
Свет из пролома сверху вдруг перекрыла тень. На краю, глядя вниз, стоял Егор. За ним маячила та самая фигура.
«Ты спрятался, папа, — донёсся сверху детский, одобрительный голос. — Очень хорошо. Теперь по правилам… мы идём искать».
Свет окончательно исчез. Крышку кладовки захлопнули. Абсолютная тьма, густая, как смола, обрушилась на него. И в этой тьме, совсем рядом, послышалось негромкое, влажное шлёпанье.
Раз.
Пауза.
Два.
И где-то совсем близко, из груды тряпичных тел, кто-то тихо, с придыханием, начал считать: «…сорок семь, сорок восемь, сорок девять…»
Игра продолжалась. Теперь он был частью укрытий. Частью дома. И он понял самую страшную истину: найден — не значит проиграл. Найден — значит, ты стал призом. И новым участником. И счёт, который вёл этот тихий голос в темноте, был бесконечным. Он шёл уже много-много лет. Просто теперь у него появилась новая цифра для следующего раунда.
Тьма не была пустой. Она шевелилась. Она дышала. Иван лежал неподвижно, боясь пошевелить даже веком, пока тихий голос поблизости отсчитывал числа. «…пятьдесят три, пятьдесят четыре…» Голос был хриплым, старческим, но в нем угадывались интонации ребенка — та самая певучая растяжка слогов, с которой считают перед игрой.
Его рука все еще сжимала кочергу. Железо. Единственная твердая точка в этом море тряпичного безумия. Он медленно, миллиметр за миллиметром, поднес его к лицу. Даже в абсолютной темноте металл должен был хоть что-то отражать, хоть слабый блик. Но он видел только матовую черноту. Как будто свет здесь не просто отсутствовал, а пожирался.
Голос закончил считать до ста. Наступила пауза. Та самая, леденящая, когда «водящей» замирает, прислушиваясь. Иван задержал дыхание. Сердце билось так громко, что, казалось, эхо отдает в ребрах.
«Иду искать,» — прошелестело прямо над его ухом. Воздух колыхнулся, пахнув пылью, тленом и той сладкой гнилью.
Иван не выдержал. Он рванулся, оттолкнувшись от груды безликих тел. Они шуршали, шептали, будто жалуясь на беспокойство. Он пополз, не зная куда, отчаянно нащупывая перед собой пространство. Его пальцы вязли то в тряпье, то во влажной, похожей на мох штукатурке стен. Комната (шкаф? склеп?) оказалась больше, чем он предполагал. Бесконечней.
Впереди, в нескольких шагах, что-то слабо заблестело. Тусклый, зеленоватый свет, будто от гнилушки. Он пополз на него, как мотылек на огонь. Свет исходил из узкой, вертикальной щели. Из-под другой двери.
Он приник к щели. За ней была комната, точная копия библиотеки наверху. Такие же книжные шкафы, тот же камин. Но все было будто сделано из истлевшего, спрессованного пепла. И в кресле у камина сидел человек. Спиной к нему. Иван узнал фрак. Тот самый, что был на одной из «форм» в куче. Человек что-то тихо напевал — старомодный, давно забытый романс.
А потом этот человек медленно, с скрипом, будто давно не двигаясь, начал поворачивать голову. Не все тело, только голову. На девяносто градусов. На сто восемьдесят.
Иван увидел лицо. Это было лицо его дяди с той фотографии. Но не молодое. Дряхлое, восковое, с глазами, похожими на высушенные ягоды. Уголки рта были неестественно растянуты в чересчур широкой, радостной улыбке, полной черных, сколотых зубов.
«Здесь, кажется, новенький,» — произнесла улыбка хрустящим, как осенняя листва, голосом. Глаза-ягоды смотрели не на щель, а куда-то сквозь него, вглубь кладовки. «Ты прячешься? Молодец. Но в этой комнате уже занято. Попробуй в соседней. Там, где стены поют».
Дверь внезапно приоткрылась на сантиметр, и из щели вытянулась длинная, костлявая рука в истлевшем манжете. Не чтобы схватить. Чтобы указать направление. Палец показал вглубь темноты, туда, где, как теперь различал Иван, на стене едва виднелось слабое пульсирующее свечение, напоминающее плесень.
Он отполз, охваченный новым витком ужаса. Эти… существа. Они не просто были пленниками. Они были смотрителями. Частью правил. Они охраняли свои укрытия.
Пульсирующий свет оказался не плесенью, а скоплением крошечных, фосфоресцирующих грибков, росших по швам кирпичной стены. Они освещали еще одну дверь, низкую и кривую, словно ее вылепили из глины руками дикаря. Из-за нее доносилось пение. Тихое, полифоническое, состоящее из десятков голосов, сливавшихся в один жужжащий гул. Это не были слова. Это был звук самого дома — скрип балок, шорох мышей в перекрытиях, капанье воды в трубах, возведенное в ранг хорала.
Иван прижался спиной к холодным кирпичам рядом с дверью, а не перед ней. Он больше не хотел заглядывать внутрь. Он понял стратегию. Это был лабиринт. Лабиринт, где каждое укрытие уже занято хранителем, искавшим нового жильца для своей норы. Чтобы спрятаться по-настоящему, нужно было найти свободное место. Или… освободить его.
Мысль была отвратительной и чужой. Она пришла не из его головы, а просочилась из самого воздуха, густого от отчаяния. Дом подсказывал выход. Цену выживания.
Внезапно прямо перед ним, из груды тряпья, выросла небольшая фигурка. Егор. Но не настоящий. А какое-то подобие, сделанное из спутанных нитей пыли и теней. Оно выглядело как силуэт, вырезанный из черной бумаги.
«Папа, ты плохо прячешься,» — сказал силуэт голосом Егора, но без интонации. «Они все тебя слышат. Дом слышит. Чтобы спрятаться, нужно… перестать шуметь. Совсем. Навсегда».
Силуэт протянул руку-пятно и ткнул пальцем в его грудь, в область сердца. «Начни отсюда».
В тот же миг Иван снова услышал влажное шлепанье. Близко. Очень близко. Оно шло по коридору из основного зала кладовки. Раз. Два. Три. Оно уже не просто искало. Оно выходило на след.
Инстинкт заглушил разум. Иван, не думая, рванулся к низкой кривой двери. Он вполз в нее, отшвырнув тряпичное подобие сына в сторону. Дверь захлопнулась сама собой с тихим вздохом.
Пение стихло. Он был в маленькой круглой комнатке, похожей на внутренность печи или гигантского кувшина. Стены были мягкими, теплыми и пульсировали в такт его собственному сердцу. Здесь пахло медом, молоком и безопасностью. Так пахло детство. Так пахло забвение.
Он обернулся. Дверь исчезла. Ее не было. Была только гладкая, чуть влажная стена.
И тут он понял главное. Правило, которое не было написано на обрывках обоев.
Чтобы тебя не нашли, нужно перестать быть собой. Нужно стать укрытием. Нужно впустить дом внутрь и позволить ему переварить твою память, твой страх, твое «я». Только тогда ты станешь идеальной, неслышной, невидимой частью системы. Ты станешь тихим местом в стене. Ты станешь уголком, где прячется следующая жертва.
Из мягкой стены напротив медленно начала проступать форма. Сначала это был просто рельеф. Потом он стал четче. Это было лицо. Незнакомое, искаженное ужасом. Кто-то другой. Кто-то, кто был здесь до него. Кто-то, кто стал этой комнатой.
Рот на лице в стене беззвучно открылся. И из него, тихим, ласковым шепотом, полился счет. Новый счет. Для новой игры.
«…десять, одиннадцать, двенадцать…»
Иван Чёрный откинул голову и прислонился к теплой, живой плоти стены. Он устал. Он больше не хотел бежать. Он закрыл глаза. Внутри, на месте, где раньше билось сердце отца, что-то медленно застывало, каменело, превращаясь в идеальный, беззвучный угол.
А сверху, в мире, где еще было светло, в библиотеке, стоял маленький Егор. Он смотрел на пролом в полу, который уже зарастал, как живой раной, темными, волокнистыми прожилками. Он улыбался. В его руке болтался тряпичный Мракс.
«Он нашёл очень хорошее место,» — серьёзно сказал Егор кукле. «Теперь он будет хранить. А мы… мы пойдем искать кого-нибудь ещё. Мама, наверное, скоро приедет. Она же будет скучать».
Он повернулся и вышел из библиотеки, весело насвистывая песенку. Игра продолжалась. Дом был сыт. И доволен. На время.
Финальная глава: Хранитель Тишины
Прошло время. Не дни и не недели — течения времени здесь, в сердцевине дома, больше не существовало. Были только циклы. Счёт. Поиски. Переходы.
Иван Чёрный больше не был Иваном Чёрным. Он был Углом в Старой Кладовой. Он был Тёплым Местом в Стене. Мысли, когда-то острые и панические, растеклись, как чернила в воде, превратившись в фоновое ощущение. Он чувствовал. Чувствовал каждый скрип половиц наверху, как зуд собственной кожи. Чувствовал сырость подвала, как влажность во рту. Шёпот труб был его шёпотом. Пульсация грибного света в соседней нише — его пульсом.
Его тело… растворилось. Стало частью субстанции дома — этой древесно-каменной плоти, пронизанной памятью и отчаянием. Иногда, когда наверху кто-то громко ступал, в его стене проступал рельеф, похожий на сгорбленные плечи. Иногда, в полной тишине, он ощущал, как по его поверхности, будто по щеке, скатывается капля конденсата. Это была единственная форма плача, на которую он был ещё способен.
Он хранил. Это было его функцией. Как другие хранили свет или звук, он хранил Тишину. Особую, густую, удушливую тишину, в которой тонули крики. Сюда, в его нутро, иногда заползали новые… не успевшие. Те, кто ещё метался, дышал, плакал. Он ощущал их паническое тепло, как воспаление. И тогда он делал своё дело — обволакивал их своей вязкой, аморфной сущностью, гасил звук их сердца, поглощал шепот молитв. Он убаюкивал их, пока они не переставали быть «ими» и не становились просто новой тканью, новым узором на штукатурке, новым воспоминанием дома о вкусе страха. Это было милосердие. Самый быстрый путь к покою.
Наверху, в мире света и воздуха, жил Егор. Он рос, но рос странно. Он стал очень тихим, очень наблюдательным мальчиком. Социальные работники, изредка навещавшие «сироту, оставшегося в родовом гнезде под опекунством дальних родственников по доверенности», считали его травмированным, замкнутым. Они не видели, как он по ночам разговаривает с тенями в углах, как он кормит крошками с подоконника не воробьёв, а нечто, похожее на сгустки передвижной плесени. Он был не хранителем. Он был смотрителем. Садовником в этом противоестественном саду.
Он приходил иногда в библиотеку, садился на пол у самого края едва заметного, затянутого пылью шрама на полу — того самого, что когда-то было проломом. Он открывал книгу сказок и читал вслух. Не для себя. Для дома. Для того, что притаилось внизу.
«…и тогда извилистый лабиринт полностью поглотил смельчака, и на камнях вырос новый, чудесный цветок, пахнущий покоем», — читал он ровным голосом.
И в ответ из глубин, сквозь толщу перекрытий, доносилась волна удовлетворённого, тёплого молчания. Это был его отец. Бывший отец. Теперь — Угол, понимающий сказки.
Цикл был отлажен. Дом спал, сытый и довольный. Но даже самые древние желудки иногда требуют новой пищи. Не для голода. Для ритуала. Для подтверждения порядка вещей.
Однажды осенью, когда ветер снова зашептал с улиц Аркхема, на скрипучие ворота усадьбы въехала машина. Из неё вышла женщина. Её лицо было измождённым, а глаза горели лихорадочным блеском решимости. Анна, бывшая жена Ивана. Мать Егора. Она годами боролась с судами, с психиатрами, которые считали её рассказы о «странном влиянии дома» бредом ревнивой бывшей супруги. Она наконец получила право на визит. Один визит. Под наблюдением.
Она вошла в холл, и холодный, стоячий воздух обнял её, как давний знакомый. Егор стоял на лестнице. Он не бросился к ней навстречу. Он смотрел.
«Мама, — сказал он без улыбки. — Ты приехала играть?»
Анна сглотнула комок в горле. «Я приехала за тобой, сынок. Узнать правду».
Она провела весь день, осматривая дом. Соцработник зябко кутался в платок в гостиной. Анна же была неутомима. Она стучала по стенам, заглядывала в подвал, поднималась на чердак. Она ничего не нашла. Только пыль, тишину и всепроникающее чувство чужого внимания.
Вечером, уставшая, она заснула в бывшей спальне Ивана. Ей снился кошмар: Иван звал её из стены, его лицо было частью обоев с цветочным узором.
Егор в эту ночь не спал. Он спустился в кладовку под библиотекой. Дверь, которой официально не существовало, отворилась для него сама. Он прошёл мимо тряпичных фигур, мимо ниши, где пульсировал зелёный свет, мимо двери с поющим шумом воды. Он подошёл к гладкой, тёплой стене в самом дальнем углу. Приложил к ней ладонь.
«Папа, — прошептал он. — Мама ищет. Она не знает правил».
Стена слегка содрогнулась. В её поверхности на мгновение проступило нечто — смутный отпечаток, напоминающий лицо с закрытыми глазами. Из стены, беззвучно, прямо в сознание мальчика, просочилось не слово, а концепция. Образ. Образ открытой двери. Тёплого света из кухни. Запаха печенья. И всепоглощающей, безопасной Тишины, которая ждёт внутри. Тишины, которая всё объяснит и всё заберёт.
Егор кивнул. Он понял. Дом предлагал решение. Не злое. Не доброе. Экологичное. Для поддержания баланса.
На следующее утро Анна объявила, что не уедет, пока не почувствует, что с сыном всё в порядке. Соцработник, радуясь возможности уехать из этого мрачного места, оставил их «для налаживания контакта».
Вечером второго дня Анна, почти сломавшаяся от тишины и тягостного ожидания, сидела на кухне. Вдруг за её спиной щёлкнул выключатель. Она обернулась. В дверном проёме стоял Егор. За ним — длинный, тёмный коридор, ведущий вглубь дома.
«Мама, — сказал он мягко, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то старое, почти жалкое. — Папа… папа хочет тебя видеть. Он наконец нашёл, как с тобой поговорить. Он в библиотеке. Но нужно идти тихо. Очень тихо. Он боится шума».
Сердце Анны ёкнуло. Безумие? Ловушка? Последний шанс? Она встала и пошла за сыном. Он вёл её не в обычную библиотеку, а в другой её конец, к неприметной дубовой панели. Егор нажал на сучок, и панель бесшумно отъехала, открыв узкий, тёмный проход, пахнущий тёплым воском и мёдом. Оттуда лился мягкий, золотистый свет.
«Он там, — кивнул Егор и сделал шаг назад, растворяясь в тени коридора. — Иди. Он всё объяснит».
Анна, затаив дыхание, шагнула внутрь. Проход за ней бесшумно закрылся.
Егор ждал у панели. Он достал из кармана тряпичного Мракса и сел на пол, прислонившись к стене. Он прислушался. Сначала доносились смутные звуки: шаги, приглушённый возглас. Потом — тишина. Не просто отсутствие звука. Та самая, густая, бархатная Тишина, которую умел создавать его отец. Тишина полного понимания. Принятия.
Через час панель снова отъехала. Вышла Анна. Её лицо было спокойным, умиротворённым. Следа истерии или страха не осталось. Она выглядела так, будто сбросила тяжкий груз длиною в жизнь. Она прошла мимо сына, не глядя на него, и направилась в гостевую комнату.
На следующее утро она уехала. Соцработник, встретивший её у машины, удивился перемене. «Вы… всё выяснили?» — спросил он.
Анна улыбнулась ей самой лёгкой, беззаботной улыбкой за многие годы. «Да. Всё. Иван… он наконец обрёл покой. И я тоже. Это место… оно лечит. По-своему. Я больше не буду беспокоить Егора. Ему здесь лучше всего».
Машина уехала. Егор стоял на крыльце и махал ей вслед. В его кармане Мракс молчал. Дом вокруг выдохнул. Очередной цикл был завершён. Баланс восстановлен. Новый хранитель — хранитель иллюзии покоя, тихой грусти и правильных слов для внешнего мира — присоединился к системе. Она будет писать письма. Тёплые, успокоенные, пустые письма раз в месяц.
А в глубине дома, в новом, уютном Угле, который когда-то был спальней для гостей, теперь пребывала Анна. Она стала Тишиной после бури. Она хранила покой. И когда её сын, теперь уже вечный смотритель, приходил по вечерам читать сказки у определённой стены в подвале, он чувствовал волну ответной, безмятежной, всепрощающей тишины уже от двух мест сразу.
Дом был полон. Дом был счастлив. Игра была совершенна. Она длилась вечно. Просто теперь в ней было на одного прячущегося больше. И на одного ищущего — меньше. Потому что искать было уже нечего. Всё нашлось. Конец.
Огромное спасибо тем,кто поддерживает канал копеечкой.
Подпишись и поставь лайк. Поддержи канал донатом.
Всем добра!!!
Автор: Дед Винт.
