— Опять этот горошек «Мозговой». Я же русским языком просила: бери тот, что в стекле, мелкий. Этот — как пули.
Ольга Николаевна с грохотом поставила банку на столешницу. Металл стукнул о ламинат слишком громко, но никто не обернулся. В кухне пахло вареной морковью и чем-то неуловимо кислым — то ли майонез уже начал подкисать в тепле, то ли настроение у всех было такое.
— Мам, ну какая разница? — Лена даже не подняла головы от телефона. Большой палец ритмично скользил по экрану: свайп вверх, свайп вверх. — В салате всё равно не видно.
— Вкус другой, Лена. Структура. Ты же ешь, а не смотришь. Хотя, судя по тому, как ты вросла в экран, скоро есть перестанешь, будешь лайками питаться.
— Началось, — буркнул со стороны подоконника Антон.
Зятя Ольга Николаевна терпеть не могла тихо, интеллигентно. Он был из тех мужчин, которые вроде бы есть, а вроде бы их и нет. Мебель. Только мебель не занимает место у окна и не выдыхает запах дешевых сигарет в форточку, когда в доме некурящие.
— Антон, не дуй сюда, — бросила Ольга, шинкуя огурцы с остервенением маньяка. — У меня спина мокрая, сейчас продует — и буду я лежать первого января с радикулитом, пока вы доедаете мое оливье.
— Я закрыл, Ольга Николаевна.
— Закрыл он. Сквозит по ногам. Витя! Витя, ты слышишь меня?
Из гостиной донесся бубнеж телевизора. Там кто-то пел про счастье и снег, фальшиво улыбаясь в камеру. Витя, муж Ольги, последние лет пять жил в симбиозе с пультом. Он был буфером между Ольгой и миром, мягким, диванным буфером, который поглощал звук и ничего не возвращал обратно.
— Витя! — гаркнула она так, что нож соскочил и чиркнул по доске противным скрипом.
— Чего, Оль? — голос мужа был ватным.
— Стол раздвигать кто будет? Пушкин? Или Дед Мороз прилетит на голубом вертолете? Десять вечера уже.
— Сейчас, сейчас... Реклама пройдет.
Ольга вытерла руки о полотенце. Руки дрожали. Не от старости — ей еще и шестидесяти не было, а от какой-то нутряной, зудящей вибрации. Весь этот год был таким. Зудящим. Они вроде бы жили вместе — она, Витя, Лена с Антоном и внук Пашка, — но ощущалось это как коммуналка, где соседи здороваются сквозь зубы, потому что общая кухня обязывает.
Пашка сидел в углу за кухонным столом, ковыряя вилкой в банке с кукурузой. Ему было четырнадцать, и он был похож на ежа, которого насильно помыли с шампунем. Колючий, мокрый и обиженный на весь свет.
— Паш, не ешь из банки, ну что за манеры, — Ольга шлепнула его по руке, не сильно, но обидно. — Потерпи два часа.
— Я есть хочу, — огрызнулся внук. — У нас с утра только бутерброды. Вы всё бережете на ночь. Зачем? Чтобы потом обожраться и спать лечь?
— Это традиция, Павел. Тра-ди-ци-я. Слово такое слышал?
— Тупая традиция.
— Так, — Антон отлип от окна. — Сын, не хами бабушке.
— А ты вообще молчи, — Пашка зыркнул на отца исподлобья. — Ты обещал приставку мне подключить к большому телику еще неделю назад. А сам?
— Занят был. Работы много.
— Ага, работы. В «Танки» играть — это работа?
— Павел! — голос Антона стал жестче, но в нем слышалась та самая слабина, которую подростки чуют, как акулы кровь.
Ольга Николаевна вздохнула, чувствуя, как начинает болеть висок. Типичный вечер. Сейчас они погрызутся, потом сядут за стол, включат «Иронию судьбы» в сто пятидесятый раз, выпьют шампанского, скажут тосты про «пусть всё плохое останется в старом году» и разойдутся по норам. И так до следующего декабря.
Она взяла салатницу. Тяжелый хрусталь, советский еще, фундаментальный. В нем оливье выглядело не едой, а монументом.
— Лена, помоги отнести в зал. И тарелки возьми.
Дочь нехотя встала, сунула телефон в задний карман джинсов. Джинсы были тесные, и телефон торчал оттуда черным прямоугольником, словно кирпич в кладке.
— Мам, а может, мы в этом году без холодца? Ну кто его будет? Витька жирное не ест, я на диете, Антон... Антон вообще всё ест, но ему вредно.
— Я варила шесть часов, — тихо сказала Ольга. — Шесть часов, Лена. Разбирала мясо руками. Чтобы ты сейчас сказала «без холодца»?
— Ой, всё. Не начинай. Несу я твои тарелки.
В гостиной работал телевизор. На экране плясали люди в перьях. Витя сидел в кресле, глядя в экран остекленевшим взглядом. Он даже не моргал. Рядом на журнальном столике стояла початая бутылка коньяка.
— Ты что, уже начал? — Ольга замерла с салатницей в руках.
Витя встрепенулся, будто его ударили током.
— Да я... так, Олюшка. Проводил старый, так сказать. Глоточек. Чтобы сосуды расширить.
— Расширил? — она поставила салат на стол так, что ложка звякнула. — Смотри, чтобы не лопнули твои сосуды. Иди стол раздвигай.
Они начали накрывать. Суета была механической. Поставить фужеры. Разложить вилки. Салфетки. Мандарины в вазу. Всё это делалось молча, под аккомпанемент телевизионного гомона. Каждый думал о своем. Лена поглядывала на экран телефона, который то и дело вспыхивал уведомлениями. Антон ковырял заусенец на пальце. Пашка демонстративно надел наушники, хотя сидел за общим столом.
На часах было 23:15.
— Шампанское в холодильнике? — спросил Витя, пытаясь придать голосу бодрость.
— На балконе, — буркнула Ольга. — В холодильнике места нет, там торт.
И тут это случилось.
Сначала мигнула люстра. Хрустальные висюльки жалобно дзынькнули. Потом телевизор издал странный всхлип, звук сжался в точку и исчез. И через секунду тьма навалилась на комнату плотным, ватным одеялом.
Погас свет. Везде. Не только в квартире — за окном тоже стало черно. Уличные фонари, окна соседних домов, вывеска магазина напротив — всё исчезло. Осталось только мутное, серое небо, отражающее городской смог, но света оно не давало.
— Твою ж... — отчетливо произнес Антон в тишине.
— Витя! Что случилось? Пробки? — голос Ольги сорвался на визг.
— Да какие пробки, Оль... Весь район, похоже. Вон, в окне тьма.
На секунду повисла тишина. Абсолютная, звенящая тишина, от которой заложило уши. Исчез гул холодильника, исчез бубнеж телевизора, исчез шум вытяжки. Квартира вдруг стала огромной и пустой пещерой.
— Ну вот, — сказала Лена. — Класс. С Новым годом, блин. У меня зарядки пятнадцать процентов.
— Фонарики есть? — спросил Пашка. Его голос в темноте звучал звонче, без привычной подростковой гнусавости.
— В кладовке, на верхней полке, — скомандовала Ольга. — Витя, иди. И свечи... где-то были свечи. Те, подарочные, которые нам Света дарила три года назад. Красные такие, вонючие.
Послышалось шарканье тапочек, звук удара (видимо, мизинец встретился с ножкой дивана), сдавленное шипение Вити. Потом луч фонарика разрезал темноту, выхватив кусок обоев с цветочным узором и испуганное лицо Антона.
— Не свети в глаза, тесть, — поморщился Антон.
— Ищу я... — пропыхтел Витя. — Вот они, свечи. На серванте.
Через пять минут на столе горели три толстые красные свечи. Их пламя было неровным, дерганым. Тени на стенах заплясали — длинные, некрасивый, ломаные. Лица родных в этом свете казались чужими. У Лены под глазами залегли глубокие тени, делая её похожей на старую куклу. Антон казался хищным, нос заострился. А Витя... Витя выглядел внезапно постаревшим лет на десять.
Они сели за стол. Оливье в желтом свете свечей казалось серым месивом. Мандарины потеряли яркость.
— И что делать? — спросил Пашка, вынимая один наушник. — Интернета нет. Вайфай сдох. Мобильный тоже еле тянет, сеть перегружена, все звонят сейчас.
— Есть будем, — жестко сказала Ольга. — Новый год никто не отменял. Подумаешь, света нет. Раньше вообще при лучине жили.
— Мам, не начинай исторический экскурс, — вздохнула Лена. — Холодно становится. Батареи, кажется, тоже остывают. Насосы-то встали.
— Надень кофту.
Они сидели и молчали. Слышно было, как кто-то жует огурец. Хруст-хруст. Глоток. Звяканье вилки. Этот звук в тишине казался оглушительным.
— Ненавижу этот хруст, — вдруг сказала Лена. Тихо, но отчетливо.
Ольга замерла с вилкой у рта.
— Что?
— Хруст. Ты когда жуешь, у тебя челюсть щелкает. Всю жизнь меня это бесило. С детства. Сидим, едим, и вот это: щелк-щелк.
— Лена! — Антон пихнул жену локтем.
— А что Лена? — она вдруг повернулась к мужу, и в свете свечи её глаза блеснули злым, влажным блеском. — Что Лена? Света нет, телика нет, прятаться не за что. Можно я хоть раз скажу? Меня бесит, как мама ест. Меня бесит, как ты сопишь носом, когда в телефоне сидишь. Меня бесит этот чертов оливье с "Мозговым" горошком!
— Дочь, ты чего... — растерянно пробормотал Витя. — Праздник же.
— Какой к черту праздник, пап? — Лена резко встала, стул скрипнул по полу, как ножом по стеклу. — Мы сидим здесь каждый год, делаем вид, что мы семья. А мы кто? Сожители. Ты, пап, вообще с нами не живешь, ты живешь в телевизоре. Я иногда думаю, если тебя выключить из розетки, ты погаснешь вместе с экраном.
— Елена! — Ольга Николаевна ударила ладонью по столу. — Сядь немедленно. Перепила? Еще даже куранты не били.
— Да не пила я! — крикнула Лена. — В том-то и дело, что я трезвая. И вижу всё это... убожество. Мы даже поговорить не можем, пока этот ящик не орет. А теперь он заткнулся, и что? О чем говорить? О погоде? О том, что у Пашки двойки по алгебре?
— У меня не двойки, — встрял Пашка. — У меня трояк выходит.
— Да плевать мне на твою алгебру! — рявкнула Лена на сына. — Плевать! Мне важно, что ты со мной не разговариваешь уже полгода. Только «дай денег» и «отстань». Я для тебя банкомат, да?
В комнате стало очень тихо. Слышно было, как за окном воет ветер. Дом остывал. Свечи коптили, наполняя воздух тяжелым восковым запахом, смешанным с ароматом мандаринов. Жуткая смесь — запах похорон и праздника.
Антон медленно положил вилку.
— Лен, сядь. Ты истеришь.
— А ты заткнись, — она не села, а наоборот, нависла над столом, упираясь руками в скатерть. Скатерть поползла, фужер с недопитым соком качнулся. — Истеришь... А ты знаешь, почему я истерю? Потому что я знаю, где ты был двадцать пятого числа. «Корпоратив», да? «Задержались с мужиками»?
Антон замер. Его лицо в полутьме стало каменным.
— Лена, не при родителях.
— А когда? — она рассмеялась, коротко и страшно. — Когда нам говорить? Ты приходишь — я сплю. Я ухожу — ты спишь. Мы встречаемся только здесь, за маминым столом, под бой курантов. Идеальное время. Так где ты был, Тоша? Расскажи маме Оле, она же так тебя любит, зятька примерного.
Ольга Николаевна переводила взгляд с дочери на зятя. Внутри у нее всё сжалось в ледяной комок. Она знала этот тон дочери. Так Лена говорила только перед тем, как натворить глупостей.
— Я был на работе, — сухо сказал Антон.
— Врешь, — спокойно сказал Пашка.
Все повернулись к мальчику. Он сидел, крутил в руках телефон с погасшим экраном.
— Что ты сказал? — спросил Антон.
— Врешь, говорю. Я видел твою машину. Двадцать пятого. У торгового центра «Плаза». Ты там парковался. И с тобой была какая-то телка. В белой куртке. Вы смеялись. Ты ей дверь открывал. Мне ты дверь никогда не открываешь.
Антон побледнел так, что это стало заметно даже при свечах.
— Павел, ты что несешь? Обознался. Мало ли белых «Киа».
— У тебя на заднем стекле наклейка «Слабоумие и отвага», которую я сам клеил. Я не обознался.
Тишина стала густой, как тот самый холодец. Ольга почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она посмотрела на мужа. Витя сидел, вжав голову в плечи, и судорожно крутил пуговицу на рубашке. Щелк, щелк. Сейчас оторвет.
— Витя, скажи что-нибудь, — прошептала Ольга. — Твой зять... Твой внук...
Витя поднял глаза. Они были полны ужаса. Ужаса не перед ситуацией, а перед тем, что его втянули. Что ему придется что-то делать, решать, быть главой семьи.
— Ну... может, это коллега? — промямлил он. — Подвез...
— Коллега, — кивнула Лена. Слезы текли по её щекам, блестя в свете свечи, но голос был твердым. — Коллега, которую он за талию держал? Паш, ты видел?
— Не, они в машину садились. Но он лыбился как дебил. Как будто ему двадцать лет.
— Вот видишь, Тоша. Сын всё видел. А я... я чек нашла. В кармане джинсов, когда стирала. "Золотое Яблоко". Духи. Я не пользуюсь такими духами, Антон. "Шанель Ченс". Сладкие. Приторные.
Антон молчал. Он взял мандарин и начал сдирать с него кожуру. Мелко-мелко, кроша её на скатерть. Запах цитруса стал невыносимо резким.
— Значит, так, — голос Ольги Николаевны прорезал этот морок. Она выпрямилась, и вдруг стала похожа на ту Ольгу, которой была тридцать лет назад — жесткую, властную женщину, завуча школы. — Прекратили балаган. Новый год. Мы семья. Разберетесь потом. Дома.
— Мама! — Лена рухнула на стул и закрыла лицо руками. — У нас нет дома! Ты не понимаешь? Я уже месяц вещи собираю. Я хотела сегодня сказать, после курантов. Что мы разводимся.
— Разводитесь? — эхом повторил Витя. — Как разводитесь? А ипотека?
Ольга посмотрела на мужа с ненавистью.
— Ипотека, Витя? Это первое, что тебе пришло в голову? Ипотека? У дочери жизнь рушится!
— Так платить-то чем? — Витя развел руками, задев бутылку шампанского. Она покатилась по столу, но Пашка ловко поймал её у края. — Антон же... он основной добытчик.
— Я подам на алименты, — глухо сказала Лена сквозь пальцы. — Проживем. К тебе переедем, мам. В мою комнату.
Ольга замерла. Её уютный, выстроенный по кирпичику мир, где у каждого была своя роль, рухнул. Лена с Пашкой — сюда? В её тихую двушку? Снова разбросанные носки, громкая музыка, скандалы, чужие слезы на кухне?
— Нет, — сказала она.
Слово упало в тишину, как камень в колодец.
Лена отняла руки от лица. Тушь размазалась, превратив её в панду.
— Что «нет»?
— Нет, вы ко мне не переедете. Вам, Лена, сорок лет. Пашке четырнадцать. Решайте свои проблемы сами. Разменивайте квартиру, снимайте. Но сюда — нет. Я только-только жить начала. Для себя.
— Для себя? — Лена смотрела на мать так, будто видела впервые. — Ты? Для себя? Мам, ты всю жизнь только и делала, что нас контролировала. «Надень шапку», «поешь», «куда пошла». Ты же жить не можешь без того, чтобы кем-то не командовать. И теперь, когда мне реально нужна помощь... ты меня выгоняешь?
— Я не выгоняю. Я не пускаю. Это разные вещи.
— Оля, ну как же так... — забормотал Витя. — Родная кровь... Куда же они?
— А ты молчи! — Ольга резко повернулась к мужу. Свеча осветила её лицо снизу, сделав черты зловещими. — Ты вообще молчи, «миротворец». Думаешь, я не знаю про твою заначку? Про гараж?
Витя поперхнулся воздухом.
— Какую... заначку?
— Ту самую. В банке из-под краски. Которую ты копишь уже три года. На что, Витя? На лодку? На мотоцикл? Или, может, тоже на «коллегу»?
— Оля, ты бредишь... Какая банка? — Витя попытался улыбнуться, но губы дрожали.
— Я там убиралась осенью. Искала банки для солений. Нашла. Пересчитала. Четыреста тысяч, Витя. Четыреста тысяч! Мы ремонт в ванной сделать не можем, плитка отваливается. Я в пальто хожу пятый сезон. А у тебя там — «фонд свободы»?
Витя сжался. Он стал похож на маленького сморщенного гнома.
— Я хотел... Я мечтал... — он заговорил быстро, сбивчиво. — На Байкал хотел. Оля, я всю жизнь на заводе, потом охранником. Я моря не видел нормального, только твой огород в деревне. Думал, на пенсию выйду — уеду. Хоть на месяц. Один. Без грядок этих, без банок твоих, без «Витя, вынеси мусор». Просто на воду смотреть.
— Без меня, значит? — тихо спросила Ольга.
— Да без всех! — вдруг крикнул Витя, и голос его дал петуха. — Устал я! От тебя устал, от командирского тона твоего. От Ленкиных проблем вечных. От того, что я здесь — пустое место, кошелек на ножках и подай-принеси. Я человек, Оля!
В комнате повисла тяжелая, душная пауза. Свеча на столе догорала, фитиль утонул в луже воска и чадил черным дымом. Было темно, холодно и страшно. Люди, сидевшие за столом, были родными по крови, но сейчас они смотрели друг на друга как враги в окопе.
И вдруг Пашка, который всё это время молчал, тихо засмеялся. Сначала хихикнул, потом громче, и наконец расхохотался в голос, запрокинув голову.
— Ты чего ржешь? — зло спросил Антон. — Смешно тебе? Семья разваливается, а ему смешно.
— Да вы... вы придурки все, — выдавил Пашка сквозь смех. — Реально придурки.
Он полез в карман своей толстовки.
— Дед копит на побег, батя изменяет, мать истеричка, бабка тиран. Семейка Аддамс, блин. А знаете, что самое смешное?
Он достал из кармана что-то маленькое, плоское.
— Что? — спросила Ольга Николаевна, чувствуя, как холодок ползет по спине.
Пашка положил на стол, прямо рядом с угасающей свечой, сложенный вчетверо лист бумаги. Это был не тетрадный лист. Это был плотный бланк с какой-то печатью.
— Я сегодня почту из ящика достал, когда шел. Баб, ты забыла проверить. Там письмо было. Заказное. На твое имя, бабуль. Но конверт был надорван, я и прочитал. Интересно же.
— Что там? — голос Ольги дрогнул. Она протянула руку, но Пашка накрыл листок ладонью.
— Не-а. Сначала скажите, вы вообще меня любите? Хоть кто-нибудь? Или я для вас тоже — так, мебель, которую кормить надо?
— Паша, прекрати паясничать! Отдай письмо! — Ольга привстала.
— Любим, сынок, конечно любим, — затараторила Лена, вытирая нос салфеткой. — Что за вопросы?
— Брехня, — сказал Пашка. — Тебе плевать. Ты только о себе думаешь. Об отце и говорить нечего. Дед в своем Байкале плавает. Бабушка... бабушка только оценки проверяет и еду пихает.
Он убрал руку.
— Читай, баб. Вслух читай. Света мало, но ты разглядишь. Там буквы крупные.
Ольга взяла листок. Руки тряслись так, что бумага шуршала. Она поднесла его к самому огню. Прищурилась. Строчки плясали, расплывались в темноте, но заголовок был напечатан жирным шрифтом. И печать. Синяя, гербовая печать.
Она начала читать. Сначала про себя. Губы шевелились беззвучно. Брови поползли вверх, глаза расширились. Лицо, и так бледное, стало цвета старой бумаги.
— Мам? — позвала Лена испуганно. — Что там? Штраф? Налоги?
Ольга Николаевна медленно опустила листок на скатерть. Она смотрела не на семью, а куда-то сквозь них, в темный угол комнаты, где пряталась новогодняя елка с не горящей гирляндой.
— Это из клиники, — голос её был абсолютно ровным, лишенным интонаций. Мертвым. — Из генетической лаборатории.
— Какой лаборатории? — не понял Витя.
— Где ты сдавал анализы год назад, Витя. Помнишь? Когда у тебя почки прихватило, и уролог направил на полное обследование. Скрининг.
— Ну... помню. И что? Сказали же, всё нормально. Песок только.
— Это не про почки, Витя. Там... там перепутали результаты тогда. А сейчас перепроверили базу. Прислали уточнение. Официальное извинение и... результат.
— Какой результат? Оля, не тяни! Рак?! — Витя вскочил, опрокинув стул.
— Хуже, — Ольга подняла на него глаза. В них не было слез. В них была пустота. — Тут написано, что у нас с тобой полная генетическая несовместимость по маркерам отцовства.
— Чего? — Витя тупо моргал. — По-русски скажи.
Ольга перевела взгляд на Лену. Дочь сидела, открыв рот, тушь черными потеками застыла на щеках.
— Лена не твоя дочь, Витя. Вероятность 99,9 процента.
Тишина, которая наступила после этих слов, была не просто тишиной. Это был вакуум. Воздух выкачали из комнаты.
Антон присвистнул.
— Охренеть, — прошептал он. — Вот это поворот. Санта-Барбара отдыхает.
— Мама... — Лена побелела. — Ты что такое говоришь? Ты же... ты же говорила, что папа — твой первый и единственный.
Витя стоял, держась за спинку упавшего стула. Его лицо пошло красными пятнами, которые в свете свечи казались черными провалами.
— Оля? — прохрипел он. — Оля, это шутка? Розыгрыш? Пашка, это ты напечатал? Принтер-то работает?
— Принтер от сети работает, дед, — спокойно сказал Пашка. — Света нет. Это настоящее письмо. Я конверт в прихожей оставил.
— Оля... — Витя шагнул к жене. — Кто? Кто это был? Сосед? Колька с третьего этажа? Или тот, с курорта, в восемьдесят пятом? Ты же клялась...
Ольга молчала. Она смотрела на пламя свечи, которое дергалось, умирая.
— Я не знаю, — наконец произнесла она. — Я правда не знаю, Витя.
— Не знаешь?! — заорал он так, что пламя свечи легло на бок. — Ты не знаешь, от кого родила?!
И в этот момент, ровно в эту секунду, за окном что-то грохнуло. Не салют. Другой звук — низкий, гулкий, электрический треск. И свет включился.
Резко. Больно. Беспощадно.
Вспыхнула люстра на пять рожков, заливая комнату ярким, хирургическим светом. Загудел холодильник. Ожил телевизор, взрываясь радостным криком ведущего: «...До Нового года осталось пять минут! Готовьте шампанское, друзья!».
Свет ударил по глазам, заставляя щуриться. И в этом ярком свете они увидели друг друга. По-настоящему.
Ольга с серым лицом и плотно сжатыми губами.
Витя, красный, потный, с перекошенным ртом.
Лена, размазанная, жалкая, постаревшая.
Антон с циничной ухмылкой, которая застыла маской.
И Пашка.
Пашка сидел ровно. Он не щурился. Он смотрел прямо на Ольгу. И на его губах играла странная, совсем не детская улыбка. Он медленно протянул руку к письму, лежащему на столе.
— А знаете, что еще смешнее? — тихо сказал он, но в наступившей какофонии звуков телевизора его услышали все. — Там, внизу листа, есть приписка. Мелким шрифтом.
Ольга дернулась, пытаясь накрыть письмо рукой, но не успела.
— «Ошибка в базе данных вызвана намеренным искажением первичных образцов», — прочитал Пашка. — «Просим явится для дачи показаний, так как возбуждено дело о подлоге».
Он поднял глаза на бабушку.
— Ты знала, баб. Ты не просто «нагуляла». Ты подменила результаты еще тогда, в роддоме. Или позже? Когда дед первый раз что-то заподозрил? Зачем ты хранила копии старых анализов в той же папке, где я нашел это письмо? Я ведь не в почтовом ящике его взял. Я у тебя в комоде рылся. Искал деньги.
Ольга Николаевна медленно поднялась. В ярком электрическом свете она казалась статуей.
— Вон, — сказала она. Тихо. — Все вон. Читать 2 часть >>>