Зимой дачные поселки выглядят как кладбища домов. Снежные шапки на крышах похожи на саваны, окна заколочены или пялятся черными глазницами в пустоту. В СНТ «Энергетик» зимой жили только двое: сторож Михалыч на въезде и старая овчарка по кличке Граф, которую я приезжал кормить раз в три дня. Родители улетели в Таиланд, оставив на меня хозяйство, а забирать пса в «однушку» жена отказалась наотрез.
Я приехал уже в сумерках. Мороз стоял лютый — градусов двадцать семь. Снег под колесами моей «Нивы» не хрустел, а визжал, как пенопласт по стеклу.
Граф встретил меня вялым лаем из будки. Я вывалил ему теплую кашу с обрезками, почесал за ухом и уже собирался уезжать, когда взгляд зацепился за соседний участок.
Там жил Петрович. Точнее, жил он там до прошлого февраля, пока сердце не прихватило прямо в парилке. Хороший был мужик, рукастый. После похорон его дочь пару раз приезжала, вывезла вещи, и с весны участок стоял заброшенным. Ворота перекосило, теплицу раздавило снегом.
Но сейчас из трубы его бани шел дым.
Не сизый, печной дымок, а густой, жирный, почти черный столб, который поднимался вертикально вверх в безветренное небо.
«Бомжи», — первая мысль была рациональной и злобной. Залезут, спалят баню, а ветер, не дай бог, перекинет огонь на наш дом. Забор у нас общий, деревянный.
Я достал из багажника монтировку (привычка возить её с собой появилась давно) и шагнул к калитке между нашими участками. Замок висел, припорошенный снегом. Я перелез через штакетник, провалившись в сугроб по пояс.
Странности начались сразу.
Снег на участке Петровича был девственно чист. Ровное белое одеяло без единого следа. Ни тропинки к бане, ни следов взлома на окнах дома.
«Может, они с другой стороны зашли?» — подумал я, пробивая себе путь сквозь сугробы.
Баня стояла в глубине участка. Сруб из темного бревна, маленькое окошко-бойница затянуто изнутри чем-то плотным. И труба. Она гудела. Такой звук бывает, когда печь раскочегарили до предела, до белого каления.
Я подошел к двери предбанника. От неё веяло жаром. Снег на крыльце подтаял, превратившись в грязную лужу, от которой шел пар. Но следов на крыльце не было. Ни грязных разводов от ботинок, ни отпечатков. Словно тот, кто топил печь, прилетел по воздуху.
Я потянул ручку на себя. Дверь, вопреки ожиданиям, была не заперта.
В лицо ударил запах. Не гари, не затхлости, а густой, душный аромат березового веника, запаренной полыни и... сырой земли. Так пахнет в цветочном магазине, где слишком много горшков с влажным грунтом.
В предбаннике было темно, но из щелей двери в саму парилку пробивался красноватый, пульсирующий свет. Печь гудела так, что вибрировал пол.
— Эй! — крикнул я, сжимая монтировку. — Есть кто? Выходите, полицию вызову!
Тишина. Только треск дров и гул огня.
А потом я услышал голос.
— Андрюша? — голос был мягким, родным, с хрипотцой. — Ты пришел...
У меня монтировка чуть не выпала из рук.
Это был голос моего деда. Деда Вити, который умер, когда я был на втором курсе института. Семь лет назад.
— Дед? — я сам не понял, как это слово вылетело из меня. Разум кричал: «Это бред, галлюцинация, розыгрыш!», но сердце пропустило удар.
— Заходи, Андрюша, — вступил второй голос, женский. Бабушка Тоня. — Мы поддали уже. Каменка горячая, веничек свежий. Погрейся с дороги.
Это было невозможно. Это было безумие. Но голоса были их. Интонации, эти словечки... Бабушка всегда говорила «каменка», а не печь.
В голове помутилось. Страх, который должен был сковать меня, вдруг сменился странным, тягучим спокойствием. Мне вдруг стало очень холодно. Пуховик показался ледяным панцирем. А там, за дверью, было тепло. Там были родные.
— Вы... вы как тут? — промямлил я, делая шаг к двери парилки.
— Да мы ждали тебя, — голос деда звучал так уютно, как в детстве, когда он учил меня строгать доски. — Соскучились. Петрович вот тоже тут, баньку истопил. Хорошо сидим. Заходи, внучок. Не стой на пороге, тепло не выпускай. Мы так давно тебя не видели...
Я положил монтировку на лавку. Было так логично — войти. Там свет. Там тепло. Там семья, которой мне так не хватало.
— Иди к нам, — шелестел голос бабушки, сливаясь с шумом огня. — Попарим, косточки прогреем. Все болезни выйдут. Все печали выйдут. Останешься с нами...
Я взялся за ручку двери в парилку. Она была деревянной, гладкой, отполированной тысячами прикосновений.
Я уже начал нажимать на ручку, когда мой взгляд упал на маленькое окошко в двери. Стекло запотело, но сквозь него виднелись силуэты.
Их было трое. Они сидели на полке.
Но они не были людьми.
Сквозь мутное стекло я увидел, что силуэты неестественно вытянуты. Их головы касались потолка, хотя потолок в бане высокий. И они не сидели расслабленно. Они сидели в напряженных, ломаных позах, словно марионетки с перерезанными нитками.
А самое страшное — пар. В парилке не было пара. Воздух там был абсолютно прозрачен, но он дрожал, как над раскаленным асфальтом.
— Чего застыл, Андрюшенька? — голос деда изменился. Из уютного он стал требовательным, жестким. — Открывай! Впускай холод!
Дверь под моей рукой дернулась. С той стороны кто-то тоже взялся за ручку и потянул на себя.
Резко. Сильно.
Меня дернуло вперед. Я уперся ногой в косяк, пытаясь удержать равновесие.
— Откры-ы-ывай! — голос бабушки превратился в визгливый, скрежещущий звук, похожий на трение металла о стекло.
В этот момент дверь приоткрылась на сантиметр.
Оттуда не пахнуло жаром бани. Оттуда ударил запах разрытой могилы, формалина и ледяной стужи. Этот холод был страшнее любого мороза — он прожигал кожу.
Я увидел в щель... не деда.
Я увидел что-то серое, похожее на мокрую глину. Оно лепилось в форму человеческого лица, но глаза... Глаз не было. Были провалы, затянутые белесой пленкой. И рот, который открывался не как у человека, а просто разрывался посередине лица черной дырой.
— ДАЙ МНЕ ТЕПЛА! — взревело существо голосом деда.
Инстинкт сработал быстрее мозга. Я не стал тянуть дверь на себя. Я, наоборот, всем весом навалился на неё, захлопывая.
Существо не ожидало. Дверь ударила по чему-то мягкому и хрустящему. Раздался вой — нечеловеческий, полный боли и ярости.
Щелк!
Я накинул щеколду. Обычную, хлипкую деревянную вертушку.
Удар!
Дверь выгнулась дугой. Доски затрещали. Изнутри в дверь колотили с чудовищной силой.
— Открой, сука! Открой, мы замерзли! Пусти погреться! — орали голоса десятками тембров сразу — и деда, и бабушки, и Петровича, и кого-то совсем незнакомого.
Я схватил куртку, которую даже не успел расстегнуть, монтировку и вылетел из предбанника в снег.
Я бежал к своему участку, не чувствуя ног. Я проваливался по грудь, царапал лицо о кусты, но не останавливался. За спиной, из бани, слышался не грохот, а скрежет. Словно кто-то огромными когтями драл дерево изнутри, пытаясь прогрызть путь наружу.
Я влетел в свою машину, заблокировал двери дрожащими руками. Ключ не попадал в замок зажигания. Меня била такая крупная дрожь, что я не мог попасть ногой на педаль сцепления. Зубы выбивали чечетку — тот могильный холод из щели, казалось, поселился у меня в легких.
— Давай, давай, родная... — шептал я.
Двигатель завелся. Я включил фары.
Лучи света ударили по участку Петровича.
Дыма не было. Труба не дымила. Баня стояла темная, холодная, занесенная снегом.
Двери предбанника не было. Её просто вышибло наружу, она валялась в сугробе метрах в трех от крыльца. Из черного проема клубами валил не пар, а густая тьма.
Но на снегу перед баней по-прежнему не было ни одного следа. Только моя глубокая траншея, пробитая в сугробах.
Я не стал выяснять детали. Я дал по газам, едва не снеся собственные ворота. Граф в будке даже не вылез — он сидел внутри и выл, тихо и протяжно.
Я гнал до города так, что пару раз чуть не улетел в кювет.
На следующий день я вернулся. Днем. С двумя друзьями и помповым ружьем.
Участок был пуст. Внешняя дверь предбанника, тяжелая, обитая войлоком, действительно лежала в снегу, вырванная с "мясом". Словно внутри взорвалась бомба.
Мы зашли внутрь осторожно, держа ружье наготове.
Внутренней двери в парилку больше не существовало. Она была превращена в щепки, которые усеяли весь пол предбанника. Щеколду, ту самую вертушку, мы нашли вбитой в противоположную стену.
В самой парилке было холодно. Печь была ледяной. В топке не было ни золы, ни дров — только пыль и паутина.
Но на полке, там, где я видел силуэты, мы нашли следы.
Дерево было обуглено. На светлых досках полка четко отпечатались три черных пятна. Они напоминали очертания сидящих людей, но только... «посадочные места» были огромными, неестественно вытянутыми. А отпечатков ног на полу не было вообще. Словно то, что там сидело, парило в воздухе.
И еще запах. Тонкий, едва уловимый запах сырой земли и формалина, который не выветрился даже на морозе.
Я продал дачу через месяц. Дешево, первому же покупателю. Я сказал, что срочно нужны деньги. Я не сказал ему, что заколотил калитку к соседу гвоздями-сотками и повесил икону над входом в баню.
Теперь я хожу в сауну только в фитнес-центре. Там людно, светло и пахнет хлоркой. Но иногда, когда я закрываю глаза в парилке и слышу шипение воды на камнях, мне кажется, что сквозь пар до меня доносится тихий, родной шепот:
— Андрюша... Мы всё еще мерзнем...
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #страшныеистории #деревенскиеистории #ужасы