Часть 1. МЫ ТЕБЕ ЭТОГО НЕ ПРОСТИМ
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжала хрустальная вазочка — подарок дочери на прошлый юбилей. Я не вздрогнула. Просто медленно выдохнула, глядя на алую полоску заката за окном. Словно кто-то разрезал небо, и теперь оттуда сочится тишина.
— Мама, ты в своем уме? — голос сына, обычно бархатный и уверенный, сорвался на визгливый фальцет. — На няню? На какую-то Марьяну? Это же просто домработница!
Рядом, стиснув дизайнерскую сумочку так, будто хотела ее задушить, стояла моя дочь. Ее лицо, такое милое с детства, сейчас было искажено холодной, расчетливой яростью.
— Это ранний склероз, мама. Или тебя гипнозом обработали. Мы оспорим. Обязательно оспорим. У нее нет ни одного шанса, — отчеканила она, смотря на меня не как на мать, а как на досадную помеху в четком плане жизни.
Я молчала. Молчала двадцать лет. Сейчас могла бы промолчать снова. Но контракт был подписан, документы у нотариуса. Дело сделано.
— У Марьяны есть одно преимущество перед вами, — сказала я тихо, и они разом притихли, уловив в моем тоне что-то незнакомое, ледяное. — Она никогда не спрашивала меня: «А что ты мне оставишь?» Она спрашивала: «Анна Сергеевна, вам чаю приготовить? Давление не повысилось?»
— И что? За чай и таблетки теперь квартиру дарить? — фыркнул сын.
— За чай, таблетки и то, что она была рядом, — мои слова повисли в воздухе тяжелыми каплями. — Когда ты, мой сын, три года подряд забывал заехать на мой день рождения. Когда ты, дочь, неделю не брала трубку, потому что была в спа-отеле. Когда я лежала с воспалением легких, и врач спрашивал: «А родственники где?» А родственники были в отпуске на Бали. А Марьяна была здесь.
Дочь махнула рукой, будто отгоняя назойливую муху.
— Драматизируешь. У нас была работа, дела. Мы же звонили!
— Звонили, — кивнула я. — Чтобы спросить, где лежат документы на дачу. Марьяна приходила без звонков. Просто приходила с пирогом, с предложением посмотреть сериал, который, как она знала, мне понравится. Сидела вот на этом диване и слушала. Слушала мои стариковские воспоминания, мои опасения, мою тихую тоску по тому времени, когда этот дом был полон вашего смеха, а не тишины.
Сын отвернулся, уставившись в окно. Его плечи были напряжены.
— Значит, так? Решено? Для прислуги?
Это слово резануло, как осколок той самой вазочки.
— Она не прислуга. Она — человек, который стал мне ближе, чем кровь, которая течет в моих и ваших жилах.
Они переглянулись. В их взгляде читалось одно: мать тронулась умом. Обида, жадность, непонимание. Ни капли любопытства. Ни вопроса «почему?». Только «как оспорить?».
— Ладно, — сын резко надел куртку. — Но это не конец. Мы покажем тебе, кем для тебя является эта тетка, когда получит свое. Она выкинет тебя на улицу в тот же день. И помни, мама, мы тебе этого не простим.
Они ушли. Та самая дверь, которая когда-то не закрывалась от беготни ребятишек, захлопнулась. На этот раз, я знала, надолго. А может, и навсегда.
Часть 2. Я НИКУДА НЕ УЙДУ
В тишине квартиры зазвучали осторожные шаги. Из кухни вышла Марьяна. В ее руках дымилась чашка чая с мятой — именно такой, как я люблю. Ее глаза, цвета спелого каштана, были полны не торжества, а старой, глубокой печали.
— Зачем вы это сделали, Анна Сергеевна? — прошептала она. — Мне ничего не нужно. Мне дорого ваше спокойствие.
— Садись, Марьян, — сказала я, указывая на место рядом. Она села, бережно положив на колени свои добрые руки.
— Они не знают историю этого дивана, правда? — спросила я, глядя в пространство. — Не знают, что двадцать лет назад, в ночь, когда разбился мой муж, их отец, я сидела тут, вся в отчаянии, с двумя спящими детьми в соседней комнате. И я не была одна. Со мной сидела совсем молоденькая девушка, няня моих детей. Она не говорила пустых утешений. Она просто плакала со мной. А потом сказала: «Анна Сергеевна, вам нужно быть сильной ради них. Я помогу. Я никуда не уйду».
Марьяна кивнула, губы ее задрожали.
— И ты не ушла. Не ушла, когда у меня украли крупную сумму из сумки, и все шептались, что это «легкие руки» скромной няни из провинции. Ты молчала. Ты знала, что это была моя дочь, которая тогда влипла в долги. Ты видела, как она брала деньги. И ты молчала, чтобы не разрушить и без того шаткий мир в семье. Чтобы я не страдала. Ты променяла свою репутацию на мой покой.
— Они были детьми… — выдохнула Марьяна.
— Они были взрослыми, сделавшими выбор. А ты сделала свой. Ты хранила мой сломанный мир, как хрупкую вазу. Все эти годы. Квартира… — я махнула рукой. — Это просто стены. Ты заслужила не стены. Ты заслужила дом. И право называть его своим. А мои дети… им нужны были только стены. Без памяти, без тепла, без той ночи, после которой ты стала мне не няней, а дочерью.
Я взяла ее руку в свои. Холодные, узловатые от работы, бесконечно родные.
— Завтра они пойдут к юристу. Пусть. У них нет главного доказательства. У них нет той двадцатилетней тишины, которая связывает нас.
Закат догорел. В комнате стало темно, но не пусто. Тишина между нами была живой, теплой, наполненной всем, что не было сказано за двадцать лет и что, в конце концов, не требовало слов. Это была не история благодетельницы и прислуги. Это была история двух женщин, которые в бурном море жизни нашли друг в друге тихую, надежную гавань. И никакой документ не мог быть важнее этого.