Серый свет ноябрьского утра вползал в окно общежития агротехникума, размывая контуры двух железных кроватей, тумбочки и плаката Nirvana, вырезанного из старого журнала. Саша лежал, уставившись в потолок с трещиной, похожей на карту несуществующего материка. За стеной кто-то кашлял, слышался звук падающей кастрюли. Вонь дешёвого табака, тухлой картошки и отчаяния въелась в стены намертво.
Он закрыл глаза, пытаясь поймать остатки сна, но вместо этого увидел её лицо. Лена. Не Лену из соседней комнаты — задорную, громкую, с подведёнными карандашом глазами, — а ту, девочку с косичками, которая жила в его памяти. Ту, что когда-то, кажется, в другой жизни, смеялась, запрокинув голову, на берегу заросшей лопухами речки в их общем, ныне умирающем, посёлке Заозёрном.
«Саш, ты живой там?» — дверь распахнулась, и в комнату ворвалась она сама, в стёганой безрукавке поверх растянутого свитера, с двумя кружками в руках. Пахло от неё холодом и дешёвым кофе из буфета. — «Подъём. Пары через полчаса. Опоздаешь — старик Калашников опять наряд вне очереди влепит».
Он сел на кровати, потирая лицо. Руки у него были крупные, рабочие, с облупившимся лаком на ногтях — следы прошлой недели на заводе, где он подрабатывал грузчиком. «Спасибо, — буркнул он, принимая кружку. Горячая жесть обожгла пальцы. — Снилось что-то...»
«Опять твой Заозёрный?» — Лена села на край его кровати, её бедро коснулось его ноги. Она не отодвигалась. Они были давно «в паре», с первого курса. Это значило ходить за руку, целоваться на задних рядах в актовом зале во время кино, делить одну шаурму на двоих у вокзала, спать вместе в его узкой койке по субботам, когда дежурный по этажу закрывал глаза. Это была не любовь. Это был союз выживания. Два тёплых тела в холодном мире.
«Нет, — солгал Саша. — Не снилось ничего».
Но снилось. Ей. Ане. Анне Семёновне Иволгиной, как значилось в её паспорте. Аня из соседнего двора. Аня, с которой они, будучи детьми, копались в огороде у его бабки, собирая колорадских жуков в банку с керосином. Аня, которой он в шестнадцать, дрожащими руками, подарил на день рождения кристаллик горного хрусталя, найденный в старом отвале. Аня, которая уехала после десятого класса в губернский город, потому что её мать, библиотекарша, вышла замуж за военного. Он обещал писать. Она в первый год присылала открытки с видами города. Потом реже. Потом перестала.
Он видел её во сне такой, какой она была в семнадцать: тонкая, как прутик, с светлыми, почти прозрачными глазами, которые смотрели на мир с тихим, необъяснимым удивлением. И снилось, как они стоят на том самом берегу, и она говорит: «Саш, а помнишь?» А чего помнить-то? Ничего особенного и не было. Только чувство, что с её отъездом из Заозёрного ушёл свет. И он остался в сумерках.
Глава 2
Лена тянула его в город, в только что открывшийся «видеосалон». Крутили какую-то американскую мелодраму, пиратскую копию с китайскими субтитрами. Саша смотрел на размытое изображение, на красивых людей в красивых домах, и ему было неловко. Его рабочая куртка, пропитанная запахом махорки и пота, казалась здесь инородным телом. Лена же, наклонившись к нему, шептала: «Вот увидишь, Саш, мы тоже так заживём. Кончим техникум, поедем в город. Ты устроишься механиком, я — продавцом. Квартиру снимем. С телевизором».
Он кивал, гладя её по руке. Лена была родом из большой, пьющей семьи в соседнем районе. Для неё техникум и он, Саша, — это был билет на поезд, уходящий от нищеты и беспросветности. Она цеплялась за эту мечту с яростной, почти животной силой. Иногда эта хватка его пугала.
После кино они шли через тёмный сквер. Лена прижалась к нему. «Холодно, — прошептала она. — Обними». Он обнял. Поцеловал. Её губы были сладкими от дешёвой помады. В голове же, предательски, всплывало другое лицо. Бледное, без косметики. И он злился на себя. За что? За то, что не может выкинуть из сердца призрак? За то, что его реальность — вот она, тёплая и живая, рядом, а он всё где-то там, в прошлом?
«Лен, — сказал он, отстраняясь. — Давай закругляться. Завтра смена в шесть утра».
Она обиженно надула губы, но покорно пошла рядом. Она знала: его работа — их единственный доход. Её стипендии едва хватало на тампоны и мыло.
Глава 3
Встреча произошла совершенно случайно, через месяц, в самый разгар оттепели, когда с крыш капало, а под ногами была коричневая, вязкая каша. Саша ехал в переполненной электричке с завода, уставший до тошноты. Он стоял в тамбуре, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел на проносящиеся мимо берёзы. На одной из станций в вагон втиснулась толпа. Кто-то толкнул его в спину. Он обернулся, чтобы огрызнуться, и застыл.
Прямо перед ним, пытаясь поймать равновесие, держась за поручень тонкой рукой в поношенной кожаной перчатке, стояла Она. Аня. Но не та, семнадцатилетняя. Другая. Высокая, очень худая, почти исхудавшая. Лицо стало sharper, скулы выступали, под глазами легли тёмные тени. Волосы, собранные в небрежный пучок, были тусклыми. Она была одета в чёрное пальто, которое висело на ней мешком. И всё равно. Всё равно она была самой красивой женщиной в этом грязном, прокуренном вагоне.
Она подняла глаза. Взгляд скользнул по нему, не узнавая, потом остановился. Задержался. Глаза расширились. «Саша?» — тихо, не веря себе.
Мир сузился до хриплого голоса диктора, объявляющего остановку, до стука колёс, до её бледных губ, которые сложились в неуверенную, растерянную улыбку.
«Аня, — выдавил он из себя. — Боже правый. Аня».
Глава 4
Они сидели в забегаловке у вокзала, за столиком с липкой клеёнкой, перед двумя стаканами чая, больше похожего на подкрашенную воду. Молчали. Неловкость была физической, её можно было потрогать.
«Ты... как?» — наконец спросил Саша.
«Живу, — коротко ответила Аня. — Вернулась. Не сложилось там. Мама... мама умерла год назад. Отчим женился снова. Я... не прижилась». Она говорила отрывисто, как будто слова давались ей с трудом. — «А ты? Слышала, в техникуме учишься».
«Да. Через полгода диплом. Работаю тут на заводе».
«Женат?» — вопрос вырвался у неё резко, и она сразу же опустила глаза, будто испугалась его.
«Нет. Есть девушка. Лена. Одногруппница».
«Понятно», — она кивнула, и в этом кивке была целая вселенная какой-то тихой, обречённой покорности.
Он узнал, что она живёт теперь в Заозёрном, в старом доме матери, работает библиотекарем (куда же ещё) в почти не посещаемой посёлковой библиотеке за копеечную зарплату. Что она одна. Что она больна — что-то с сердцем, врачи в районной больнице разводили руками, отправляли в область, но денег на поездку и обследование нет.
«Почему не написала? Почему пропала?» — не удержался он.
Аня долго смотрела в свой стакан. «Сначала было стыдно. Отчим... не самый приятный человек. Жили тяжело. Потом мама заболела. А потом... просто казалось, что тебе там, в своей новой жизни, я не нужна. У всех своя дорога».
«Моя дорога вела обратно, в Заозёрное, каждые выходные, в надежде увидеть тебя у окна», — подумал он с внезапной, острой болью, но сказать не посмел.
Они вышли вместе. Сумерки сгущались. «Мне на автовокзал, — сказала Аня. — Последний автобус в Заозёрное через полчаса».
«Я провожу».
«Не надо».
«Я провожу», — повторил он твёрже.
Глава 5
Автобус был старым, развалюхой «ПАЗиком», внутри пахло соляркой и овчинами. Аня села у окна. Саша остался стоять на земле, смотря на её профиль, освещённый жёлтым светом салона. Она казалась хрупкой, как фарфоровая фигурка, которую вот-вот уронят.
Перед самым отправлением она опустила стекло. «Саш... спасибо. Что поговорили».
«Аня, я... мы можем встретиться? Как друзья?»
Она снова улыбнулась, и в этой улыбке была бездна печали. «Не надо, Саша. У тебя своя жизнь. Лена. Работа. Не надо осложнений». Автобус дрогнул и тронулся. Она помахала ему рукой, жестом ребенка.
Он стоял и смотрел, как красные огни задних фонарей таяли в темноте, и чувствовал, как в его груди, там, где годами была пустота и смирение, вдруг проснулось что-то дикое, незнакомое, требовательное и безумно болезненное. Любовь. Та самая. Не та, что из соображений удобства и тепла. А та, что с первого взгляда, на всю жизнь, как болезнь, как проклятие. Она вернулась. И он понял, что всё это время, все эти годы, он её ждал.
Глава 6
Он не смог не поехать. Через неделю, в субботу, соврав Лене, что надо помочь двоюродному брату с ремонтом, он сел на тот самый развалюху-«ПАЗик» и отправился в Заозёрное.
Посёлок казался ещё более вымершим и безнадёжным, чем в его памяти. Заброшенные дома, заколоченные окна магазина. Библиотека ютилась в старом бревенчатом здании бывшего детского сада. Внутри пахло пылью, старыми книгами и печным дымом. Аня сидела за деревянным столом, каталогизируя потрёпанные томики. Увидев его в дверях, она не удивилась. Как будто ждала.
«Я сказала, не надо», — тихо произнесла она.
«Не могу», — честно ответил он.
Они пили чай из старого эмалированного чайника на кухне в её доме. Дом был холодным, неуютным. Видны были следы бедности: заштопанные занавески, выцветшие обои, пустая этажерка. Но на подоконнике цвёл в глиняном горшке кустик герани — ярко-красный, кричащий пятно жизни в этом царстве упадка.
Он рассказал ей всё. Про техникум, который ненавидит. Про работу, которая выматывает. Про Лену. Говорил честно, без прикрас: «Она хорошая. Сильная. Но это не то, Ань. Это не то».
Аня слушала, молча, обхватив чашку руками, чтобы согреть пальцы. «Ты не должен так говорить. Она твоя девушка. Она строит с тобой жизнь».
«А я хочу строить жизнь с тобой», — сорвалось у него. Громко, чётко. После этих слов в комнате повисла тишина, звонкая, как хрусталь.
Аня побледнела ещё больше. «Саша, я... я больна. У меня ничего нет. Ты только начинаешь жить. Твоя Лена... она даст тебе нормальную жизнь. Детей. А я... я даже не знаю, сколько мне осталось. Врачи говорят, с сердцем беда. Это наследственное». Голос её дрогнул. — «Уезжай. Забудь. Пожалуйста».
Он встал, подошёл к ней, опустился на колени перед её стулом и взял её холодные руки в свои. «Я уже забывал. Десять лет. Не получилось. Не получится и теперь».
В её глазах стояли слёзы. «Это неправильно».
«Какая разница?» — прошептал он. И потянулся к её губам.
Поцелуй был горьким, как полынь, и сладким, как единственный глоток воды в пустыне. В нём было отчаяние десяти лет разлуки, страх будущего, яростная, неистовая надежда. Она сначала сопротивлялась, слабо, потом обвила его шею руками и заплакала, тихо, беззвучно, прямо в его губы.
Глава 7
Так начался их тайный роман. Роман украденных часов. Саша находил предлоги, чтобы сбегать в Заозёрное. Иногда на день, иногда всего на несколько часов. Они почти не выходили из её дома. Говорили. Много говорили. Вспоминали детство. Делились тем, что прожили без друг друга. Целовались. Просто лежали, прижавшись друг к другу, слушая, как завывает ветер в печной трубе. Секс у них случился лишь через месяц — неловкий, бережный, полный такого трепета и боли, что после него Саша плакал, прижавшись лицом к её груди, а Аня гладила его волосы и шептала: «Всё хорошо, Сашенька, всё хорошо».
Он привозил ей то, что мог: лекарства, которые выбивал через знакомых, еду, книги. Он видел, как она медленно оживает. Появился румянец на щеках, блеск в глазах. Она смеялась, её смех был тихим, как шелест страниц. Он чувствовал себя её спасителем. И это чувство опьяняло его сильнее любого алкоголя.
Но была и другая жизнь. Техникум. Работа. Лена.
Глава 8
Лена что-то почуяла. Женщины всегда чувствуют. Он стал отстранённым, раздражительным. Часто молчал. Старался не смотреть ей в глаза. Перестал интересоваться её планами на их общее будущее.
«Ты меня разлюбил?» — спросила она однажды ночью, лёжа рядом с ним в его койке в общежитии.
«Не глупи», — буркнул он, поворачиваясь на бок.
«Где ты был в прошлую субботу? Брат твой звонил, спрашивал, почему ты не приехал».
Сердце Саши упало. Он соврал на ходу: «На заводе задержались, сверхурочные. Не смог».
Лена не сказала больше ничего. Но её спина, отвернувшаяся от него, была красноречивее любых слов.
Она начала проверять. Звонила на завод. Спрашивала у его друзей. Следов не находила, но недоверие росло, как опухоль. Она, выросшая в семье, где измена была бытовым явлением, знала все признаки. И видела их в нём.
Однажды, когда он вернулся из Заозёрного особенно счастливый (Аня чувствовала себя хорошо, они весь день провалялись в постели, смеясь над старыми фотографиями), Лена встретила его в комнате с каменным лицом. На столе лежал его рабочий пропуск, который он всегда носил в кармане куртки. Из него, как засохший цветок, выпал маленький, аккуратно засушенный лепесток герани. Ярко-красный.
«Это что?» — спросила Лена ледяным тоном.
«Не знаю, — замялся Саша. — Наверное, где-то прицепилось».
«Прицепилось, — она кивнула. — Герань. У нас в общежитии герани не растут. И на заводе — тоже». Она встала и подошла к нему вплотную. Глаза её горели. — «Кто она, сука?»
Скандал был страшным. Она кричала, плакала, била его кулаками по груди. Он молчал, чувствуя себя последним подлецом. Потом она выдохлась, села на кровать и сказала устало, с безнадёжностью в голосе: «Уходи. Если хочешь к ней — уходи. Только сразу. Не мучай».
Он посмотрел на неё — сильную, грубоватую Лену, которая делила с ним последнюю копейку, которая грела его холодными ночами, которая верила в их общее завтра. И ему стало стыдно. Безумно, до тошноты, стыдно. Но даже этот стыд не мог пересилить тягу, физическую, мучительную тягу к Ане. К её тихому голосу, к её печальным глазам, к тому хрупкому миру, который они создали в её полуразрушенном доме.
«Прости», — прошептал он и начал собирать вещи в старый спортивный баул.
Глава 9
Переезд к Ане был похож на прыжок в пропажу. Он бросил техникум за полгода до защиты. Уволился с завода. Снял сберкнижку, на которой копились жалкие гроши на «свадьбу» с Леной. На эти деньги они существовали первое время.
Он устроился в Заозёрном разнорабочим — чинил заборы, колол дрова, помогал на ферме, когда требовалось. Денег катастрофически не хватало. Романтика быстро стала рассыпаться, упираясь в суровый быт. Холод в доме. Пустой холодильник. Постоянная тревога за здоровье Ани. Её приступы, когда она бледнела, хваталась за сердце и не могла дышать, а он в панике бежал за единственным врачом на весь посёлок — пьяницей Петровичем, который только разводил руками.
Но были и мометы абсолютного, неземного счастья. Утро, когда она просыпалась первой и смотрела на него. Вечера, когда они читали вслух друг другу. Прогулки по тем же самым местам, что и в детстве. Он жил с ощущением, что украл у судьбы что-то неположенное, и рано или поздно за это придётся платить.
Иногда он видел в её глазах тот же самый страх. «Ты пожалеешь, Саша, — говорила она. — Ты всё бросил ради больной, нищей женщины. Ты будешь ненавидеть меня».
«Никогда, — клялся он, целуя её пальцы. — Никогда».
Он узнал от общих знакомых, что Лена забрала документы из техникума и уехала в город. Слышно было, что устроилась официанткой в кафе, потом барменом. Шла вверх по своей, жестокой лестнице. Иногда, в самые чёрные минуты, когда не было денег даже на хлеб, он думал о ней. О её уверенности, о её силе. Но тут же гнал эти мысли прочь, считая их предательством.
Глава 10
Прошло два года. Здоровье Ани ухудшалось. Приступы учащались. Районный врач, наконец, вымолив направление, отправил её на обследование в областную больницу. Диагноз был суров: сложный порок сердца, требующий дорогостоящей операции, которую могли сделать только в столице или за границей. Сумма называлась астрономическая, совершенно неподъёмная для них.
Вернулись они в Заозёрное с этим приговором. Теперь в доме витала не просто бедность, а тень неминуемого конца. Аня стала замкнутой, ушла в себя. Она отдалялась от него, как будто готовясь к неизбежному расставанию — смерти. Он же, наоборот, цеплялся за неё с яростью обречённого. Искал любые заработки. Уехал на три месяца вахтой на север, на лесоповал. Вернулся с деньгами, которых хватило бы на жизнь на полгода, но не на операцию. И с подорванным собственным здоровьем — заработал радикулит.
Они начали ссориться. От бессилия, от страха, от усталости. Он кричал, что она не борется, что сдаётся. Она плакала и шептала: «Отпусти меня, Саша. Тебе будет легче». После ссор мирились в слезах, клялись друг другу в вечной любви, но трещина уже пошла. И в неё задувал ледяной ветер реальности.
Глава 11
Случайная встреча с Леной произошла в райцентре, куда Саша приехал продавать картошку со своего огорода. Он стоял у обочины с мешками, когда мимо на блестящей, иномарке (редчайшее зрелище для тех мест) притормозила «Тойота». Из окна высунулось знакомое лицо. Лена. Но это была не та Лена. Ухоженная, с хорошей стрижкой, в дорогой дублёнке. В глазах — уверенность и холодок.
«Саша? Боже, до чего же ты докатился», — сказала она без приветствия. Её взгляд скользнул по его потрёпанной телогрейке, по грубым рукам, по мешкам с картошкой.
Он сглотнул ком в городе. «Привет, Лена. Да, вот...».
«Слышала про тебя. Живёшь с той... больной. Как она, твоя муза?» — в её голосе была ядовитая насмешка.
«Живём», — коротко ответил он.
«Вижу как, — она усмехнулась. — Ну, удачи, герой-любовник. Продавай свою картошку». И окно поехало вверх. «Тойота» плавно тронулась с места.
Он стоял, чувствуя, как жгучий стыд и унижение заливают его с головы до ног. Он был жалким нищим рядом с этой успешной, состоявшейся женщиной. И он сам выбрал этот путь. Ради любви. Но в тот момент любовь казалась слабым оправданием.
Вечером, вернувшись домой, он застал Аню в слезах. У неё был приступ, а лекарства, которые он должен был купить, он не купил — не хватило денег после неудачной продажи. Она лежала, вся белая, с синими губами, и хрипела. Он впал в панику, побежал за Петровичем. Тот, на удивление, был почти трезв и сделал укол. «В область её, Сашка, — сказал он. — Или помрёт у тебя на руках. Совсем скоро».
Ночью, когда Аня уснула, Саша вышел на крыльцо и закурил. Впервые за много лет он позволил себе думать: «А что, если бы?.. Что, если бы я остался с Леной? Была бы работа, квартира, стабильность. Не было бы этого постоянного страха, этой нищеты». Мысль была предательской, отвратительной. Он тут же её подавил. Но семя сомнения было посеяно.
Глава 12
Отчаяние заставило его пойти на отчаянный шаг. Он нашёл в райцентре телефон Лены (теперь она была владелицей небольшого магазина стройматериалов) и позвонил.
Встретились в кафе. Лена слушала его, попивая кофе, с холодным, деловым интересом.
«Деньги? На операцию? — переспросила она. — Много?»
Он назвал сумму. Она свистнула.
«И что ты предлагаешь? Я просто так дам тебе эти деньги? Из старых чувств?» — она рассмеялась. — «Чувств нет, Саша. Есть бизнес. Ты хочешь занять. А что ты можешь предложить в залог? У тебя ничего нет».
Он молчал. У него действительно ничего не было.
«Есть один вариант, — медленно сказала Лена, изучая его лицо. — Ты возвращаешься ко мне. Мы расписываемся. Ты работаешь у меня в магазине, на складе. И я оплачиваю лечение твоей... Ане. Как благотворительность. Или как плату за тебя. На выбор».
Он остолбенел. «Ты с ума сошла?»
«Нет. Я по-хозяйски мыслю. Ты мне когда-то был нужен. Сейчас, может, и не очень. Но мне интересно посмотреть, на что ты готов ради неё. И я ненавижу проигрывать. Особенно таким, как она». В её глазах блеснула старая, невыплаканная боль. — «Подумай. Это её единственный шанс. Мой врач-знакомый говорит, есть клиника в Германии, они делают такие операции. Я организую. Но только на моих условиях».
Саша вышел из кафе, шатаясь. Мир перевернулся. Он продавал картошку. А теперь ему предлагали продать себя.
Глава 13
Он не сказал Ане ничего о предложении Лены. Но стал мрачным, замкнутым. Аня, чуткая к каждому изменению в его настроении, поняла, что что-то случилось. Она вытягивала это из него по крупицам, пока он не сорвался и не выложил всё, как есть, в приступе самобичевания и злобы на весь мир.
Аня выслушала молча. Потом встала и подошла к окну. Стояла долго.
«Соглашайся», — тихо сказала она.
«Что?»
«Соглашайся, Саша. Это мой шанс. На жизнь. На возможность... побыть с тобой подольше». Она обернулась. На её лице были слёзы, но голос был твёрдым. — «Я не хочу умирать. Я хочу жить. С тобой. Если для этого нужно отдать тебя ей на время... я согласна».
«Это безумие! Как я могу?»
«А как я могу забрать у тебя всю жизнь? Ты стал тенью, Саша. Ты больше не смеёшься. Ты не живёшь, ты дежуришь у постели умирающей. Я это вижу. Пусть это будет... деловым соглашением. Ты идёшь к ней. Она платит за операцию. Я лечусь. Поправляюсь. А потом... потом посмотрим».
Он понимал, что это ложь. Что «потом» не наступит. Что если он переступит этот порог, обратной дороги не будет. Но в её глазах горела такая жадная, такая отчаянная надежда на жизнь, что он не смог её лишить этой иллюзии. И себя — иллюзии, что может её спасти.
Сделка с дьяволом была заключена.
Глава 14
Он переехал к Лене. Фактически стал её мужем, работником и, по ночам, когда она того хотела, — любовником. Лена не скрывала своего торжества. Она покупала ему одежду, заставляла бриться, держала в ежовых рукапцах. У них был чёткий контракт: он выполняет её условия — она платит.
Операцию Ане сделали в Германии через полгода. Прошла она успешно. Лена, как честная бизнес-леди, выполнила своё обязательство. Она даже показала Саше выписки и счета. Сумма была колоссальной.
Аня вернулась в Россию, но не в Заозёрное. Её отправили на реабилитацию в подмосковный санаторий. Они с Сашей общались редкими, украдкой сделанными звонками. Её голос звучал сильнее, увереннее. Она говорила о будущем. О том, как они поедут на море. О том, что она устроится работать. Он слушал, и сердце его разрывалось на части. Потому что он знал: его будущее принадлежит Лене.
Лена, видя его тоску, становилась всё жёстче. «Она жива? Жива. Здорова? Поправляется. Что тебе ещё надо? Ты получил, что хотел. А теперь отрабатывай». Она ревновала его к призраку, к его мыслям. Их отношения превратились в тихую, холодную войну.
Через год Аня, окрепшая, вернулась в Заозёрное. Она звонила ему и сказала: «Я жду тебя. Я готова. Мы можем начать всё сначала. Ты выполнил свою часть. Теперь будь свободен».
Но свободен ли он был? Долг висел на нём тяжким грузом. Не денежный — тот был формально выплачен его работой. А моральный. Перед Леной, которая, как ни крути, спасла Ане жизнь. И перед Аней, которую он предал, уйдя к другой. Он метался. Не мог решиться.
Он приехал в Заозёрное тайком. Увидел её. Цветущую, помолодевшую, с огнём в глазах. Она бросилась к нему, обняла. «Всё кончено, Саш. Мы вместе». И он, обняв её, чувствовал, как внутри него всё опустошено, выжжено. Он отдал Лене не только тело, но и какую-то часть души. Ту самую, что умеет радоваться, верить, быть счастливой. Он стал другим человеком. Измученным, циничным, уставшим.
«Мне нужно время, Ань, — сказал он. — Разобраться с делами в городе. Уволиться. Отдать последние долги».
Она посмотрела на него с тревогой, но согласилась. «Я буду ждать. Только не заставляй ждать слишком долго».
Глава 15
«Делами» оказался разговор с Леной. Он сказал, что уходит. Окончательно.
Лена не кричала. Она сидела в своём кабинете в магазине, в дорогом кресле, и смотрела на него с ледяным презрением.
«Уходи. Но знай, ты уходишь ни с чем. И к нищей. Операция — это не панацея, Саша. Сердце осталось слабым. Нервные потрясения, тяжёлая жизнь — и всё может вернуться. А ты что можешь дать? Опять картошку продавать? Ты её убьёшь своей нищетой. Медленно, но убьёшь. Я давала ей жизнь. А ты принесёшь ей смерть. Подумай об этом».
Эти слова стали для него приговором. Он уехал от Лены, но не в Заозёрное, а в заброшенный дом своего детства на окраине райцентра. Он пил. Несколько дней подряд. Он пытался забыться, найти в себе силы сделать выбор, но видел только тупик. С Леной — смерть души. С Аней — возможную смерть её тела из-за нищеты и лишений. Он был разорван надвое.
Тем временем Аня ждала. День, два, неделю. Он не приезжал, не звонил. Она звонила ему на старый номер — не брал. Отчаяние начало подкрадываться и к ней. Она знала, что что-то не так. Решила поехать сама, найти его.
Она узнала, что он живёт в старом доме. Приехала туда на попутке. Застала его спящим на полу, в окружении пустых бутылок, немытого, с воспалёнными глазами. Сердце её сжалось от боли.
«Саша... что с тобой?» — она опустилась рядом, гладила его грязные волосы.
Он открыл глаза, увидел её, и в них мелькнуло такое страдание, что она испугалась.
«Я не могу, Аня, — прохрипел он. — Я не могу вернуться. Я всё испортил. Я сломался. Я не тот человек, которого ты ждёшь».
«Я жду тебя. Любого. Просто приходи. Мы всё переживём».
«Нет! — он вдруг закричал, отталкивая её. — Не переживём! Ты не понимаешь? Я продал себя! Я спал с ней! Я жил с ней! Я стал её вещью! И теперь я несу это в себе, как грязь! Как я могу прикоснуться к тебе с этой грязью?! Она права... я тебя убью. Не болезнь... я сам».
Она плакала, умоляла, говорила, что ничего не имеет значения, только бы они были вместе. Но он был неумолим. В нём говорила ядовитая смесь стыда, усталости и страха, отравленного словами Лены.
В конце концов, она уехала. Обессиленная, с разбитым сердцем. Он смотрел из окна, как она шла по пыльной дороге к остановке, такая одинокая и хрупкая, и чувствовал, что разрывает последние живые нити внутри себя.
Через месяц он получил известие. От соседки по Заозёрному. Аня попала в больницу. Сердце. Сказался стресс. Осложнения после операции. Состояние тяжёлое.
Он примчался в районную больницу. Её уже перевели в палату интенсивной терапии. Врач, молодой, усталый, развёл руками: «Критично. Шансов мало. Организм не справляется. Слишком много потрясений».
Его пустили к ней на пять минут. Она была подключена к аппаратам, дышала через маску. Увидев его, она слабо пошевелила рукой. Он взял её ладонь, холодную, почти невесомую.
«Прости...» — выдавил он.
Она покачала головой. Шёпот был еле слышен: «Не надо... помнишь... наш берег?.. И хрусталик твой... я берегла...» Она пыталась улыбнуться. — «Не плачь... всё... хорошо...»
Она закрыла глаза. Монитор выдал протяжный, ровный звук. Медсестра мягко отстранила его.
Он стоял в пустом, вылинявшем коридоре больницы, прижавшись лбом к холодной стене, и не мог плакать. Внутри была лишь чёрная, беззвёздная пустота. Он потерял всё дважды. Сначала продав свою любовь, а потом, когда выкуп был уплачен, не сумев её принять обратно, запятнанной и изувеченной.
Эпилог
Прошло пять лет. Саша работает сторожем на той же самой заброшенной ферме под Заозёрным. Он живёт один в сторожке. Ничего не хочет. Ни к чему не стремится. Иногда к нему приезжает на дорогом внедорожнике Лена. Она по-прежнему владеет бизнесом, вышла замуж за какого-то чиновника. Привозит ему консервы, пачку денег. Он молча принимает. Они сидят, молчат, смотрят на пыльную дорогу.
«Всё ещё любишь её?» — спросила она как-то.
Он долго смотрел куда-то за горизонт, где сливались в мареве поле и небо.
«Я даже не знаю, что такое любовь теперь, Лен. Я знаю, что такое пыль. Она на ботинках, на мебели, в лёгких. В душе. Всё превращается в пыль».
Он встал и вышел наружу. Был конец лета. Ветер гнал по дороге клубы пыли, уносил их в поле, к старому речному берегу, заросшему бурьяном, где когда-то смеялась девочка с косичками, а мальчик с суровым лицом дарил ей кусочек хрусталя, веря, что это навсегда.
Навсегда оказалось хрупким, как тот хрусталь. И таким же прозрачным, сквозь что видно лишь пустоту.