— Ну куда ты столько майонеза бухаешь, Тоня? Это же не салат будет, а каша манная, только розовая, — сама себя одернула Антонина Павловна, но ложку не отложила.
Майонез, густой, жирный, «Провансаль» в синей пачке — единственный правильный, по ее мнению, — медленно покрывал бордовый бок натертой свеклы. «Шуба» стояла на столе, величественная, как монумент ушедшей эпохе. Антонина Павловна отошла на шаг, прищурилась, оценивая геометрию блюда. Идеально. Слой к слою, селедочка — не какая-нибудь пресерва из банки с маслом и химией, а бочковая, своими руками разобранная, каждая косточка пинцетом вынута. Три часа вчера спину гнула над этой рыбой, зато вкус — тот самый.
На часах было половина пятого. За окном уже набухала синяя декабрьская хмарь. В квартире пахло так, как должно пахнуть в доме, где ждут дорогих гостей: запеченной курицей с чесноком, ванилью от пирога и чуть-чуть — хлоркой, потому что полы в прихожей были намыты дважды.
Антонина Павловна поправила накрахмаленную салфетку под вазой с мандаринами. Сегодня приезжает Виталик с Леночкой и внуком. Сын звонил еще во вторник, сказал твердо: «Мам, в субботу у тебя. Давно не сидели нормально».
Нормально — это значит по-людски. За столом-книжкой, который Антонина Павловна уже разложила в зале, накрыв парадной белой скатертью с выбитыми кленовыми листьями. Скатерть эта видела все: и проводы мужа на пенсию, и свадьбу Виталика, и поминки по мужу, и крестины Павлика. Она была как летопись семьи, только вместо чернил — невидимые пятна памяти, отстиранные заботливыми руками хозяйки.
— Так, холодец на балкон вынести надо, а то потечет, — пробормотала она, чувствуя, как предательски ноет поясница.
Возраст, конечно, давал о себе знать. Шестьдесят три — это вам не тридцать шесть, когда она могла за ночь поляну накрыть на двадцать человек, поспать два часа и на работу бежать, стуча каблучками. Сейчас каждое застолье давалось с боем. Она начала готовиться еще в четверг. Списки продуктов, поход на рынок (в магазине мясо не то, водянистое), варка овощей, ночная лепка пельменей — вдруг Павлику курица не пойдет?
В квартире было тихо, только тикали часы в коридоре да гудел холодильник, натужно переваривая обилие еды внутри. Антонина Павловна присела на краешек дивана, чтобы перевести дух. Ноги гудели. Она посмотрела на свои руки — пальцы красные от свеклы, ноготь на указательном сломался, когда мыла противень. «Ничего, сейчас лаком покрою, не видно будет», — успокоила она себя.
Главное, чтобы Леночка, невестка, опять лицо кривить не стала. У той вечно всё не так: то жирно, то калорийно, то «майонез — это смерть сосудам». А сама, когда никто не видит, наворачивает за обе щеки. Антонина Павловна усмехнулась. Знаем мы этих фитоняшек. Дома-то, небось, на полуфабрикатах сидят, а тут домашненькое.
Телефон на тумбочке ожил, задрожал, высвечивая на экране родное лицо. «Сынок».
Антонина Павловна расплылась в улыбке, поспешно вытерла руки о передник и схватила трубку.
— Да, Виталик! Едете уже? Я как раз курицу в духовку сунула, чтобы с пылу с жару...
В трубке повисла пауза. Такая, знаете, вязкая, неприятная пауза, от которой сразу холодеет где-то под ложечкой. На фоне слышался шум, чьи-то голоса, музыка, звон бокалов. Не шум дороги, не шум машины. Шум праздника.
— Мам, привет, — голос сына звучал глуховато, словно он прикрывал трубку ладонью. — Слушай, тут такое дело... Мы немного задерживаемся. Точнее... не совсем задерживаемся.
Антонина Павловна замерла. Улыбка медленно сползла с лица, превращаясь в растерянную гримасу.
— Как это — не совсем? Что случилось? Машина сломалась? Павлик заболел?
— Нет, все здоровы, мам, не накручивай, — Виталик вздохнул, и в этом вздохе слышалось раздражение человека, которого заставляют оправдываться. — Просто... Мы тут подумали. Лена устала за неделю, ей готовить не хотелось, а у тебя там тоже... ну, тесновато все-таки, когда все вместе. В общем, нас Серега с Ирой позвали.
Антонина Павловна моргнула. Серега — это старший брат Виталика, двоюродный племянник Антонины. Ира — его жена. Живут они в новостройке, в той самой, где окна в пол и консьерж внизу, который смотрит на тебя как на грязь, если ты в старом пальто пришел.
— Позвали? — переспросила она, чувствуя, как слова застревают в горле. — Виталик, но я же... Я же наготовила. Стол накрыла. Холодец сварила, твой любимый.
— Ой, мам, ну вот опять ты начинаешь, — голос сына стал жестче. — Ну что мы, холодца не ели? Я тебе денег скину, купишь себе что-нибудь вкусное, отдохнешь. Просто... — он замялся, подбирая слова, и выбрал самое неудачное, самое острое, как тот рыбный нож. — Ты не обижайся, мам, но мы решили встретить праздник у жены брата. Там... ну, там уютнее как-то. Места больше, камин этот электрический, дети в приставку играют. А у тебя в двушке душно, телек старый, Павлик ноет, что скучно.
Уютнее.
Слово ударило наотмашь. Звонко, как пощечина.
— Уютнее... — эхом повторила она.
— Ну да. Там ремонт свежий, диван огромный. Мы уже тут, сидим. Ты не переживай, продукты не пропадут, ты же у нас экономная, заморозишь или соседку позовешь, тетю Валю эту свою. Всё, мам, меня Ира зовет тост говорить. Целую. На неделе, может, заеду.
Гудки. Короткие, частые, безжалостные.
Антонина Павловна стояла посреди комнаты, сжимая телефон так, что побелели костяшки пальцев. В тишине квартиры отчетливо слышалось, как тикают часы. Тик-так. Тик-так. Жизнь уходит. Тик-так. Ты никому не нужна.
Она медленно опустила руку. Взгляд упал на стол. Белая скатерть с кленовыми листьями. Хрустальные фужеры, которые она полчаса натирала полотенцем, чтобы блестели. Салфетки, сложенные веером. И «Шуба». Розовая, торжественная, никому теперь не нужная гора еды.
«Уютнее», — прошептала она.
В голове пронеслись картинки квартиры Иры. Да, там модно. Там стены серые, как в бункере, сейчас это «лофт» называется. Там нет ковров, зато есть робот-пылесос, который жужжит и путается в проводах. Там еду заказывают из ресторана — бездушные роллы в пластиковых коробках и пиццу, похожую на подметку. И это — уютнее?
Антонина Павловна подошла к зеркалу в прихожей. Из стекла на нее смотрела пожилая женщина в нарядной блузке с бантом (надела за час до прихода, чтобы не помять), с аккуратной укладкой «химия на бигуди» и глазами, полными слез.
— глупец ты старая, — сказала она своему отражению. — Курица в духовке!
Она метнулась на кухню. Курица, к счастью, не сгорела, только подрумянилась сильнее обычного. Золотистая корочка шкворчала, истекая жиром. Запах был одуряющий. Запах дома. Запах любви.
Антонина Павловна вытащила противень, поставила его на плиту и села на табуретку. Ноги подкосились окончательно.
Обида, горячая и липкая, поднималась волной. Не за то, что не приехали — дела, бывает. А за то, *как* не приехали. Позвонить, когда стол уже накрыт? Когда мать три дня у плиты стояла? И сказать это проклятое «уютнее»...
Она представила, как Леночка сейчас сидит на том сером модном диване, держит бокал с дорогим вином и говорит: «Ой, хорошо, что к свекрови не поехали. Там опять этот запах жареного лука, духота и разговоры про давление». А Виталик кивает. Сын, которому она в 90-е последние сапоги перешивала, чтобы в школу было в чем ходить, пока сама в летних туфлях до декабря бегала.
— Уютнее им... — Антонина Павловна резко встала.
Злость вдруг вытеснила слезы. Злость — чувство хорошее, деятельное. Она не дает раскиснуть. Антонина Павловна решительно подошла к столу в зале. Схватила тарелку с нарезкой колбасы (дорогой, сырокопченой, «Брауншвейгской», полпенсии отдала за палочку).
— Ну и подавитесь своим уютом, — громко сказала она в пустоту.
Первым порывом было всё выкинуть. Прямо в мусорное ведро. Вместе с хрусталем. Пусть знают! Вот приедет он «на неделе», спросит: «Мам, а где холодец?», а она ему: «В помойке твой холодец, там ему уютнее!»
Но рука с тарелкой замерла над ведром. Еду выбрасывать — грех. Мама учила. Блокадная кровь не позволяла.
Антонина Павловна поставила тарелку обратно. Она прошлась по квартире, не зная, куда деть накопившуюся энергию. Взгляд зацепился за окно. Во дворе, на детской площадке, под фонарем кружился снег. Редкие прохожие спешили домой, неся пакеты с мандаринами и шампанским. У всех праздник. У всех уютно.
И тут ее взгляд упал на окна дома напротив. Третий этаж, балкон не застеклен. Там жила Валька. Та самая «тетя Валя», про которую Виталик так пренебрежительно сказал. Валентина Петровна, бывшая медсестра, одинокая, язвительная баба, с которой Антонина Павловна была в состоянии «холодной войны» уже лет десять. Поссорились из-за ерунды — Валька сказала, что у Антонины рассада помидоров хилая, а Антонина ответила, что у Вальки кот в подъезде гадит. С тех пор только здоровались сквозь зубы.
У Вальки в окне было темно. Только синий свет от телевизора мигал.
«Она тоже одна», — вдруг подумала Антонина. — «И тоже, небось, пельмени магазинные варит».
Идея была сумасшедшая. Дикая. Но злость на сына требовала выхода. Ей нужно было доказать — не им, себе! — что ее праздник чего-то стоит. Что ее «Шуба» — это шедевр, а не обуза. Что ее дом — это не место, где «душно», а место, где вкусно.
Антонина Павловна решительно достала из шкафа большую плетеную корзину (в ней обычно хранили лук, но сейчас не до жиру). Вытряхнула шелуху.
— Так, — скомандовала она сама себе.
В корзину отправились: салатник с «Шубой» (накрытый фольгой), контейнер с холодцом, еще горячая курица прямо в утятнице (замотанная в три полотенца), банка грибочков собственного посола и бутылка наливки, которую Антонина берегла «на особый случай».
— Я им покажу «уютнее», — бормотала она, натягивая пальто и запихивая ноги в сапоги. — Я такой праздник устрою, что чертям тошно станет.
Она вышла из квартиры, с трудом таща тяжелую корзину. Лифт, как назло, не работал — на первом этаже кто-то держал двери. Пришлось спускаться пешком, стуча каблуками по гулким ступеням. На площадке между вторым и первым этажом пахло чьим-то подгоревшим пирогом и табаком.
Выйдя на улицу, Антонина Павловна вдохнула морозный воздух. Снег тут же попал за шиворот, но она даже не поежилась. В ней горел огонь возмездия. Она шла к соседнему подъезду, как генерал на штурм.
Домофон у Вальки не работал уже год. Антонина дернула дверь — открыто. Поднялась на третий этаж, задыхаясь от тяжести корзины и собственного безрассудства. Остановилась перед обшарпанной дерматиновой дверью с номером 45.
Позвонила. Тишина. Позвонила еще раз, длинно, настойчиво.
За дверью послышалось шарканье, потом щелчок замка и недовольный голос:
— Кто там еще? Колядуете, что ли, рано же?
Дверь приоткрылась на цепочку. В щели показался острый нос Валентины и один глаз, подозрительно прищуренный.
— Тоня? — глаз расширился. — Случилось чего? Ты чего с корзиной? Выгнали, что ли?
— Открывай, Валя, — выдохнула Антонина Павловна, чувствуя, как дрожат руки. — У меня курица стынет. И наливка греется.
Цепочка звякнула и упала. Дверь распахнулась. Валентина стояла в старом фланелевом халате, с какой-то нелепой маской из огурцов на лбу (видимо, забыла снять).
— Ты пьяная, что ли? — спросила она, пропуская гостью. — У тебя же сын должен был... с внуком...
— Нет у меня сына сегодня, — отрезала Антонина, проходя в кухню и с грохотом ставя корзину на стол. Стол у Вальки был маленький, покрытый клеенкой в цветочек. В углу сиротливо жался бутерброд с сыром и чашка остывшего чая. — А у меня... У меня банкет. И мне нужен собутыльник. Отказы не принимаются.
Валентина смотрела на нее минуту молча. Потом медленно сняла кружок огурца со лба, отправила его в рот и прожевала.
— Ну, раз наливка... — протянула она. — Доставай. А я пока огурцы соленые открою. Мои, кстати, покрепче твоих будут, что бы ты там ни говорила.
Через час кухня Валентины преобразилась. Утятница занимала половину стола, куриные ножки торчали вверх, как монумент победы. Наливка была ополовинена. Телевизор работал без звука, показывая какой-то «Голубой огонек».
— ...И вот он мне говорит: «Там уютнее»! Представляешь, Валь? — Антонина Павловна уже не плакала, она бушевала. Щеки горели румянцем, бант на блузке сбился набок. — Уютнее! У Ирки этой, у которой руки из одного места растут! Да она яичницу пожарить не может, чтобы не сжечь!
— Ирка — это которая Серегина жена? — уточнила Валентина, обгладывая куриную косточку. — Тощая такая, с губами накачанными?
— Она! — Антонина стукнула ладонью по столу. — Евроремонт у них. Камин электрический! Тьфу!
— Слушай, Тонь, — Валентина вдруг стала серьезной. Она отложила кость и вытерла руки о полотенце. — А ты уверена, что они у Сереги?
Антонина замерла с вилкой в руке.
— В смысле? Виталик же сказал. У жены брата.
— Просто... — Валентина замялась, глядя в окно. — Я сегодня днем в магазин ходила, в «Пятерочку». И встретила там Иру эту твою. С полной тележкой.
— Ну вот! — торжествующе воскликнула Антонина. — Готовилась, значит, гостей принимала!
— Да нет, Тонь. Она водку покупала и пельмени. Самые дешевые. И одета была... ну, не празднично. Спортивный костюм, волосы грязные. И орала на кого-то по телефону, что «все козлы» и она «одна этот Новый год встречать будет».
У Антонины Павловны внутри что-то оборвалось. Вилка со звоном упала на тарелку.
— Как одна? А Виталик? А Лена?
— Не знаю, — пожала плечами Валентина. — Может, они к другой жене брата поехали? У них там их много?
— Сережка у Виталика один двоюродный брат. Больше братьев нет. Есть сестра троюродная в Твери, но туда пять часов ехать...
Антонина медленно достала телефон. Экран был темный. Ни звонков, ни сообщений.
— Валь, а у тебя интернет есть? Инстаграм этот... или где они там сейчас сидят?
— Есть, внучка научила, — гордо кивнула Валентина, доставая свой смартфон — старенький, с трещиной на экране. — Говори, как искать.
Они склонились над телефоном, как заговорщики над картой. Пальцы Валентины неуклюже тыкали в экран.
— Вот... Елена... Смирнова... Вот она. Фото час назад.
Антонина Павловна впилась глазами в экран.
Фотография была яркая, качественная. За столом сидела компания. Виталик — раскрасневшийся, довольный, в глупец колпаке Деда Мороза. Лена — в вечернем платье с блестками, смеется, запрокинув голову. Павлик играет с какой-то собакой.
Но интерьер... Это была не квартира Иры с «лофтом».
На заднем плане виднелись тяжелые портьеры с кистями. Обои в цветочек, дорогие, шелкография. Сервант с посудой. И ковер. Настоящий персидский ковер на стене.
— Это не у Иры, — прошептала Антонина. — У Иры такого нет. Это... это похоже на...
Она перевела взгляд на подпись под фото.
*«Любимая мамуля, спасибо за самый теплый вечер! У тебя всегда вкуснее всех! #семья #лучшая_свекровь»*
Антонина почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Мамуля? — переспросила Валентина, щурясь. — Это они что, у тещи, что ли? У сватьи твоей?
— У Ольги... — голос Антонины сел. — У матери Лены.
Ольга Дмитриевна. Женщина-вамп, бывшая директор рынка, которая всегда смотрела на Антонину, как на прислугу. Та, которая на свадьбе подарила молодым путевку на Мальдивы, громко объявив цену, пока Антонина скромно вручала конверт с накопленными за год двадцатью тысячами.
— Значит, «у жены брата» — это вранье, — медленно, раздельно произнесла Антонина. — Они соврали. Специально. Чтобы не говорить, что поехали к ней.
— Ну, может, боялись обидеть? — осторожно предположила Валентина. — Знали же, что ты Ольгу на дух не переносишь.
— Боялись обидеть? — Антонина горько усмехнулась. — Нет, Валя. Они не боялись. Они просто выбрали. Там — богаче. Там — портьеры. Там подарят не вязаные носки, а новый айфон. И этот... «уют».
Она смотрела на фото. На счастливое лицо сына. Он обнимал тещу. Ольга Дмитриевна, дородная, в золоте, сияла, как самовар. На столе перед ними стояла не «Шуба», а какое-то карпаччо и устрицы.
И вдруг Антонина заметила деталь, которую не увидела сразу.
В углу кадра, почти обрезанная краем фото, сидела еще одна фигура. Мужчина. Видно было только плечо в сером пиджаке и руку с часами. Часы были приметные — массивные, «Командирские», с поцарапанным стеклом.
Антонина знала эти часы. Она дарила их на юбилей. Десять лет назад.
— Валя, увеличь, — хрипло попросила она. — Вот тут, угол.
Валентина растянула пальцами экран.
— Мужик какой-то. Рука только. А что?
— Это Петя, — прошептала Антонина.
— Какой Петя? Твой Петя? Муж покойный? Тонь, ты чего, перекрестись!
— Да не муж! — рявкнула Антонина, вскакивая со стула так резко, что опрокинула рюмку с наливкой. — Петр Ильич! Мой начальник бывший! Который меня сократил за два года до пенсии! Который мне характеристику испортил, негодяйка такая!
— А он-то там что делает? — опешила Валентина.
— А то! — Антонина металась по маленькой кухне, как тигр в клетке. — Ольга с ним шашни крутила еще в молодости. Но дело не в этом. Виталик знает, что я этого Петра ненавижу. Что он меня унижал, до инфаркта довел. И они... они сидят с ним за одним столом! Мой сын! Пьет с человеком, который мать с грязью смешал!
Это было уже не просто предательство. Это был заговор.
Виталик соврал не просто про место. Он соврал, чтобы скрыть, что продал мать за устрицы и протекцию. Ведь Виталик давно искал работу получше. А Петр Ильич, хоть и на пенсии, связи имел ого-го какие.
— Ах вы дряни... — прошипела Антонина. Глаза ее сузились. В них больше не было слез. Там был лед. — Ну погодите.
— Тонь, ты чего удумала? — испуганно спросила Валентина, глядя, как соседка хватает со стола свой телефон.
— Уютно им там, да? Тепло? — Антонина Павловна быстро набирала номер. — Валя, ты говоришь, Ирка, жена брата, дома одна сидит, злая и пьяная?
— Ну... вроде да.
— Отлично. Значит, ей тоже скучно.
Антонина нажала кнопку вызова.
— Алло? Ирочка? Здравствуй, дорогая. Это тетя Тоня. Да, не вовремя. Но у меня для тебя есть новость. Ты знаешь, где сейчас твой муж Сережа? Ах, в командировке? А вот мой Виталик сейчас выложил фото, и там, на заднем плане, в зеркале отражается твой Сережа. И знаешь, кого он обнимает? Нет, не мою невестку. Твою лучшую подругу Кристину. Да, ту самую. Я тебе сейчас скриншот пришлю. Что? Адрес? Конечно, диктую... Улица Лесная, дом тещи моей, Ольги Дмитриевны... Да, они все там. И Сережа твой там. Езжай, Ирочка. Устрой им там... уют.
Она сбросила вызов.
Валентина смотрела на нее с открытым ртом.
— Тонь... А там правда Сережа был? В зеркале?
— Понятия не имею, — спокойно ответила Антонина, наливая себе полную рюмку. — Но Сережа с Кристиной этой еще со школы крутит, весь город знает, кроме Ирки. Если его там нет — Ирка просто скандал закатит за подозрение. А если есть...
В этот момент телефон Антонины снова звякнул. Пришло сообщение от Виталика:
*«Мам, тут такое дело... Мы ключи от твоей дачи забыли, а папа Лены хочет завтра туда съездить, посмотреть, может, купит у тебя ее. Мы заедем через час? Ты дома?»*
Антонина застыла.
Дачу? Ее любимую дачу, где каждый куст смородины она знала по имени? Единственное место, где она чувствовала себя живой после смерти мужа? Они уже и дачу делят? Папа Лены — это тот самый Петр Ильич.
Значит, вот зачем всё это. Вот зачем этот цирк. Они не просто празднуют. Они «обрабатывают» покупателя. А ее, хозяйку, выкинули за борт, как ненужный балласт, чтобы не мешала «решать вопросы» по дешевке. Сказали, небось, что бабка выжила из ума и всё подпишет.
Антонина Павловна медленно подняла голову. В ее глазах плясали бесенята, которых не видели уже лет сорок.
— Валя, — сказала она голосом, от которого у соседки мурашки побежали по спине. — Собирайся.
— Куда?
— К ним.
— Ты что, с ума сошла? Туда ехать через весь город!
— Мы поедем на такси. И мы возьмем холодец.
— Зачем?!
— Потому что, — Антонина усмехнулась, и эта улыбка была страшнее любого проклятия, — такой спектакль нельзя пропустить. Ирка туда прилетит минут через сорок. Мы как раз успеем к развязке. И знаешь что? Я кажется, передумала продавать дачу. Я придумала ей лучшее применение.
Она схватила пальто.
— Но сначала мы заедем в одно место. Валя, у тебя зять в полиции работает?
— Ну... в ДПС.
— Звони ему. Скажи, что по улице Лесной, от дома Ольги Дмитриевны, через час поедет пьяная компания на серебристом «Лексусе». Виталик выпил, я видела. А за руль он спьяну всегда садится, герой хренов. Пусть встретят.
Антонина Павловна распахнула дверь в подъезд. Холодный воздух ударил в лицо, но ей было жарко.
Игра началась. И на этот раз правила будет диктовать она.
Продолжение
Продолжение рассказа — 99 рублей
Новогодняя скидка 50% 🎅🎄🎁