— Ты бы хоть лифт подержала, ну! — крикнула Галина Петровна, перехватывая скользкую ручку пакета. Пластик врезался в ладонь, оставляя багровый, горящий след. Пакет с логотипом супермаркета накренился, и из него предательски высунулся хвост мороженой скумбрии.
Соседка с пятого, молодая, вечно бегущая куда-то в наушниках девица, даже не обернулась. Двери лифта лязгнули, смыкаясь перед носом Галины Петровны, и кабина с гулом поползла вверх.
— И тебе не хворать, — буркнула она в пустоту подъезда.
На полу, на грязной плитке, остались мокрые следы от её ботинок. Слякоть на улице стояла такая, что ноги разъезжались, как у коровы на льду. Галина Петровна выдохнула, чувствуя, как под пуховиком по спине ползёт липкая струйка пота. Три пакета. В одном — гусь, тяжеленный, килограмма на четыре, еле нашла такого, чтобы не жирный, но и не синюшный. В другом — банки: горошек «тот самый», кукуруза, ананасы для салата, который любит невестка, будь она неладна, майонез ведрами. В третьем — овощи и бутылки с соком.
Денег ушло — страшно подумать. Она две недели до этого сидела на гречке и «пустом» супе, экономила каждую копейку с пенсии. Зато стол будет как у людей. Не просто как у людей — как в лучшие времена, когда муж был жив.
Она потащила ношу на третий этаж пешком. Лифт ждать долго, а гусь начинал подтаивать, пачкая бумажную обертку. На второй площадке пришлось остановиться. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Галина Петровна прислонилась лбом к холодной стене, считая удары. Раз, два, три… Ничего, сейчас придёт, разденется, примет таблетку. Главное — дотащила.
Дверь открылась с привычным скрипом. Квартира встретила запахом застоявшегося воздуха и валерьянки — её, стариковским запахом, который она пыталась вытравить проветриваниями, но он въелся в обои намертво.
— Ну вот, — сказала она сама себе, вваливаясь в коридор и сбрасывая ботинки, не расшнуровывая. — Теперь за дело.
Впереди был марафон. Два дня у плиты. Завтра — суббота, они обещали быть к двум. Сын, Витька, и Марина с внуком. Внука, Пашку, она не видела уже месяца полтора. Всё заняты, всё кружки, секции, английский. «Мам, ну ты же понимаешь, современный ритм», — говорил Витя, когда она звонила. Она понимала. Или делала вид.
На кухне закипела работа. Галина Петровна повязала старый фартук, тот, что с петухами, и включила радио для фона. Сначала — овощи. Свекла, морковь, картошка. Кастрюли громыхали крышками, вода шипела, убегая на конфорку. Руки двигались привычно, на автомате, хотя суставы ныли на погоду.
Она чистила селёдку, тщательно выбирая кости пинцетом. Марина терпеть не может, если хоть одна косточка попадется, сразу тарелку отодвигает и губы поджимает. Молча. Это у неё манера такая — молчать так, что хочется сквозь землю провалиться. Поэтому Галина Петровна перебирала филе уже третий раз, щурясь под тусклым светом лампочки.
К вечеру пятницы ноги гудели так, будто она кросс бежала. Холодец уже застывал на балконе, укутанный в старое байковое одеяло. Коржи для «Наполеона» стопкой высились на столе, пахли ванилью и сливочным маслом. На крем ушла пачка масла за триста рублей — дорогого, настоящего, не спреда какого-нибудь.
Утром в субботу она встала в шесть. Спала плохо — всё чудилось, что гусь в духовке сгорел.
В одиннадцать квартира сияла. Скатерть — белая, льняная, с выбитыми цветами, доставаемая только по великим праздникам. Сервиз с позолотой. Салфетки, сложенные веером. Гусь томился в духовке, истекая золотистым жиром, распространяя такой аромат, что, казалось, даже соседи должны были захлебнуться слюной.
Галина Петровна подошла к зеркалу в прихожей. Поправила седые кудри, подкрасила губы бледной помадой. Надела нарядную блузку, которая стала ей тесновата в груди, но всё ещё смотрелась богато.
Половина второго.
Она достала телефон. Экран был темный. Ни звонка, ни сообщения.
«Ну, едут, наверное. За рулём Витька, ему некогда», — успокоила она себя.
Она вышла на кухню, открыла духовку, полила гуся жиром. Кожица лопнула в одном месте, обнажая мясо. Красота.
Два часа.
Тишина в квартире стояла такая плотная, что тиканье ходиков на стене казалось ударами молотка. Галина Петровна села на табуретку, разгладила складку на скатерти. Может, пробки? Суббота же, все за город прут или по магазинам.
В два пятнадцать она не выдержала. Набрала номер сына. Гудки шли долго, тягуче.
— Да, мам? — голос Вити был какой-то… никакой. Фоном что-то шумело, то ли улица, то ли телевизор.
— Витюш, вы где? Гусь уже доходит, пересушу ведь, — она старалась говорить бодро, весело, чтобы не дай бог не прозвучало упреком.
Пауза. В трубке кто-то что-то неразборчиво сказал. Женский голос. Резкий.
— Мам, слушай… — Витя вздохнул. — Мы тут это… не приедем, короче.
Галина Петровна замерла. Рука, державшая телефон, стала ватной.
— Как не приедете? — переспросила она, глупо улыбаясь, будто он сейчас засмеётся и скажет: «Шучу, открывай дверь». — У меня же стол… Я холодец сварила, как ты любишь, с чесночком…
— Ну мам, ну так получилось, — в голосе сына прорезалось раздражение. — Марина себя плохо чувствует. Голова разболелась жутко. Да и Пашке уроков задали гору, реферат какой-то глупец. Не получается, понимаешь?
— Так может, я Пашке помогу? — жалко пискнула она. — Или вы позже? К вечеру?
— Нет, мам. Не надо позже. Давай в другой раз. Всё, мне некогда, пока.
Гудки. Короткие, частые, как выстрелы.
Галина Петровна смотрела на телефон, пока экран не погас. В черном стекле отразилось её лицо — старое, растерянное, с поплывшей помадой.
«Марина себя плохо чувствует».
Она медленно встала. Подошла к окну. Стекло запотело от жара духовки. Она провела пальцем, рисуя кривую линию. На улице было серо. Люди шли, машины ехали. Жизнь шла. А у неё на столе остывал гусь за две тысячи рублей.
Она вернулась к столу. Села. Посмотрела на пустую тарелку сына. На приборы для внука. На бокал для невестки.
— Голова у неё болит, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, чуждо.
Она знала, что это ложь. Материнское чутьё не обманешь. В голосе Вити не было тревоги за жену. Была скука. И желание побыстрее отделаться.
Галина Петровна встала и резко, одним движением выключила духовку. Щелчок переключателя прозвучал как выстрел. Гусь там, в темноте, перестал скворчать.
Что теперь делать с этой горой еды? «Наполеон» пропитался, он сейчас самый вкусный. Салаты в хрустальных вазах. Нарезка мясная, дорогая, уже начинает заветриваться.
Первым порывом было — заплакать. Сесть, закрыть лицо руками и выть, жалея себя. Старая глупец, никому не нужная. Наготовила, как на свадьбу, а они…
Но слёз не было. Вместо них внутри, где-то в солнечном сплетении, начал закручиваться тугой, горячий узел.
Она схватила тарелку с нарезкой. Колбаса «Брауншвейгская», буженина. Всё свежее.
— Болеют они, — прошипела она. — Уроки у них.
Мысль пришла внезапно, острая, как игла. Она не оставит это так. Она не будет давиться этим гусем неделю в одиночку, запивая обидой. Они заболели? Хорошо. Значит, им нужен уход. Бульончик. Домашняя еда. Она — мать и бабушка. Её долг — помочь.
Это была злая мысль, мстительная. Она прекрасно понимала, что едет не помогать. Она едет проверять.
Галина Петровна заметалась по кухне. Достала контейнеры. Начала с остервенением сгребать салаты. Ложка стучала о хрусталь. Гуся целиком не потащишь — она отрезала самые лакомые куски: ножки, грудку. Запихала в пластик. Накрыла крышкой так, что та хрустнула. Торт… Торт взяла половину.
Оделась она за пять минут. Вызвала такси. Приложение показало «Повышенный спрос», цену заломило в шестьсот рублей. Плевать.
Таксист, мрачный мужик с щетиной, покосился на её сумки, пахнущие чесноком и ванилью, но промолчал. Всю дорогу Галина Петровна смотрела в окно на грязный снег обочин. В голове крутилась одна фраза сына: «Давай в другой раз». Другого раза может и не быть, Витя. Тебе сорок лет, а ты всё думаешь, что мать вечная.
Они жили в новом районе, в «человейнике» на двадцать пять этажей. Галина Петровна не любила их дом. Там всегда дуло между высотками, и подъезды были такие, что без консьержа не разберешься. Но у неё был ключ. «На всякий случай», как они говорили, отдавая ей дубликат три года назад. С тех пор она им ни разу не воспользовалась. Не хотела навязываться.
Машина остановилась у шлагбаума.
— Дальше не поеду, не пускают, — буркнул водитель.
Галина Петровна кивнула, сунула ему купюру и вылезла на ветер. Сумки оттягивали руки. Пакет с горячим гусем грел бедро через пальто.
Она прошла через двор, лавируя между припаркованными иномарками. Вот их окна. Шестой этаж. Темно.
Странно. Если они дома, болеют и делают уроки, почему света нет? Может, в спальне сидят? Или спят?
Тревога кольнула сердце, но тут же сменилась злостью. Спят они, как же. Время — четыре часа дня.
Консьержка, новая, незнакомая тетка с кроссвордом, подозрительно оглядела её.
— Вы к кому?
— В шестьдесят четвертую. Я мать хозяина. Продукты привезла, заболели они.
Тетка потеряла интерес.
— Проходите.
Лифт поднял её на шестой этаж. Галина Петровна подошла к двери. Железная, дорогая, с глазком-видеокамерой. Она постояла секунду, прислушиваясь. Тишина. Ни звука телевизора, ни голоса внука, ни шагов.
Может, позвонить в звонок? Нет. Если они спят, разбудит. А если врут…
Дрожащими пальцами она достала связку ключей. Нашла нужный, длинный, с зубчиками. Вставила в скважину. Замок мягко щелкнул, поддаваясь. Два оборота.
Дверь открылась беззвучно.
— Витя? — позвала она негромко, шагнув в полумрак прихожей.
Тишина. Воздух в квартире был спертый, сухой. И пахло… пахло не болезнью и не лекарствами. Пахло пылью и чем-то сладковатым, дешевым освежителем.
Она разулась, стараясь не шуметь. Пакеты поставила на пол.
— Марина? Паша?
Никто не ответил.
Галина Петровна прошла в гостиную. Пусто. Диван застелен пледом, идеально ровно, ни одной складки. Телевизор выключен. На журнальном столике — ни чашек, ни таблеток, ни учебников.
Она заглянула в детскую. Кровать Паши заправлена. На столе идеальный порядок, компьютер накрыт чехлом. Так не бывает, когда ребенок делает реферат.
Их не было. Никого.
Значит, уехали. Уехали и соврали. Сказали «голова болит», а сами… Куда? К свахе? В кино? В ресторан?
Обида, горячая и едкая, подступила к горлу, но тут взгляд Галины Петровны упал на кухонный стол.
Кухня была соединена с гостиной аркой. На большом обеденном столе, который они купили в прошлом году в кредит, царил идеальный порядок. Ни крошки. Только посередине лежала пухлая картонная папка. Ярко-синяя. И рядом — калькулятор.
Галина Петровна подошла ближе. Она не хотела шпионить. Честно не хотела. Она просто хотела поставить контейнеры с едой в холодильник и уйти, оставив записку. Чтобы им стало стыдно.
Но папка притягивала взгляд. Она была приоткрыта. Сверху лежал лист бумаги, исписанный почерком Марины. Крупным, размашистым, с завитушками.
Галина Петровна включила свет над вытяжкой. Щурясь (очки остались в сумке в прихожей), она наклонилась над листом.
Это был список.
Заголовок, обведенный жирным маркером, гласил:
Глаза Галины Петровны побежали по строчкам. Смысл доходил туго, как сквозь вату.
*1. Оценка двушки (мама) — рыночная цена ок. 12 млн. Если скинуть за срочность — 11,5.*
*2. Варианты для переселения:*
*— Студия в ЖК "Лесные дали" (30 км от МКАД) — 4,5 млн. (Минусы: далеко до поликлиники, но воздух хороший).*
*— Комната в пансионате для пожилых "Золотая осень" (пожизненное содержание) — взнос 3 млн + ежемесячно с её пенсии.*
*3. Остаток (нам на ипотеку за дом) — 7-8 млн.*
Галина Петровна схватилась за край стола. Ноги вдруг перестали держать, колени подогнулись, и она тяжело опустилась на стул. Двушка. Её двушка. Центр, сталинка, высокие потолки. Квартира, которую получал ещё её отец, академик. Квартира, где вырос Витя. Где каждый гвоздь знаком.
Они хотят её продать.
Она перевернула страницу. Там была распечатка с сайта недвижимости. Фотографии какого-то убогого бетонного короба с одним окном. Подпись рукой сына: *«Норм вариант, ремонт от застройщика, лифт есть»*.
И ниже, приписка Марины, от которой у Галины Петровны перехватило дыхание, будто её ударили кулаком в солнечное сплетение:
*«Надо действовать быстро, пока она в адеквате. Если заупрямится — давим на то, что ей тяжело одной, ноги, давление. Витя, ты должен быть жестче. Скажи, что мы больше не можем к ней ездить через весь город. Либо она переезжает ближе (читай: в ту студию у черта на куличках), либо сидит одна».*
— Либо сидит одна… — прошептала Галина Петровна.
В коридоре послышался шум. Лязгнул замок. Голоса. Веселые, громкие.
— …да говорю тебе, отличный участок! И баня влезет, и гараж! — голос Вити. Бодрый, звонкий. Не больной.
— Тише ты, соседи, — шикнула Марина, смеясь. — Ой, а чего дверью не хлопнул? Открыта, что ли?
Галина Петровна сидела на кухне, в круге света от вытяжки. Синяя папка лежала перед ней. Бежать было некуда. Прятать папку — поздно.
Шаги в коридоре стихли.
— Вить, тут чьи-то сумки… — голос Марины дрогнул и взвизгнул. — Витя! Это её сумки!
— Чьи?
— Матери твоей! Она здесь!
Тяжелые шаги сына направились к кухне. Галина Петровна подняла голову. В дверном проеме появился Виктор. Румяный с мороза, в новой куртке, с коробкой пиццы в одной руке. За его спиной маячила Марина, испуганно прижимая руки к груди.
Витя увидел мать. Его взгляд метнулся к столу. К синей папке. К её побелевшим пальцам, лежащим на листе с надписью «Пансионат Золотая осень».
Лицо сына мгновенно посерело. Коробка с пиццей накренилась.
— Мама? — выдохнул он. — А ты… ты чего тут? Мы же… мы же болеем.
Галина Петровна медленно встала. Внутри у неё больше не было ни страха, ни любви. Была только ледяная, звенящая ясность. Она посмотрела прямо в глаза сыну, который вдруг показался ей совершенно чужим, незнакомым мужиком.
— Я вижу, как вы болеете, — сказала она тихо. И постучала пальцем по папке. — Особенно вот это место мне нравится. Про «Лесные дали».
Витя сделал шаг назад, словно она замахнулась на него. Марина охнула.
— Мама, ты всё не так поняла! — затараторил он, и этот жалкий, оправдывающийся тон был страшнее любой грубости. — Это просто… это планы! Мы просто думали…
— Думали, как мать на свалку вывезти? — перебила она.
— Почему на свалку?! — взвизгнула из коридора Марина, вдруг обретая голос. — Там природа! Воздух! А нам жить надо! Нам расширяться надо! Пашке комната нужна! А ты одна в трех комнатах жируешь!
— Марина, заткнись! — рявкнул Витя.
Но было поздно. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камни.
Галина Петровна усмехнулась. Странной, кривой усмешкой.
— Жирую, значит… — она взяла папку. Медленно, демонстративно закрыла её. И прижала к груди.
— Мам, отдай, — Витя протянул руку. — Давай поговорим спокойно. Сядем, чай попьем… Ты же гуся привезла?
— Гуся… — она посмотрела на пакеты в коридоре. — Гусь собакам дворовым пойдет. А папку эту я заберу. Как память. О вашей любви.
— Ты не выйдешь отсюда с документами, — вдруг сказал Витя. Голос его изменился. Стал низким, глухим. Он шагнул в проход, загораживая выход из кухни. Плечи его напряглись, кулаки сжались. Он был большим, сильным мужчиной. А она — старухой с артритом.
— Не дури, мать. Отдай бумаги. Не позорься.
Галина Петровна посмотрела на сына. И впервые в жизни ей стало по-настоящему страшно. Не за квартиру. За жизнь. В его глазах не было ничего родственного. Там был только расчет и страх, что сорвется сделка на их мечту.
Она сделала шаг назад, к окну. Рука нащупала на столешнице тяжелую чугунную сковородку, которую Марина, видимо, забыла убрать.
— Не подходи, — сказала Галина Петровна.
Витя сделал шаг вперед.
Продолжение
Продолжение рассказа — 99 рублей
(обычная цена 199 рублей, сегодня со скидкой в честь Черной Пятницы)