— А ну, подвинься, барин! Разлёгся тут, как тюлень на лежбище, пройти негде! — Надежда пнула тапком свисающую с дивана ногу мужа и с грохотом опустила на пол два туго набитых пакета из «Пятёрочки».
Пакеты звякнули стеклом, намекая на праздничное содержимое, но Валерий даже ухом не повёл. Он лишь лениво поджал ногу, не отрывая взгляда от телевизора, где в сотый раз крутили старую комедию про Шурика.
— Надя, ну чего ты шумишь?— Я, между прочим, настраиваюсь. У меня, может, тонкая душевная организация, мне новогоднее настроение поймать надо. А ты со своими авоськами... Всю ауру сбила.
Надежда вытерла испарину со лба тыльной стороной ладони. Пальцы, красные от тяжести ручек, мелко дрожали.
— Настраивается он... А жрать ты в новогоднюю ночь ауру будешь? Или, может, святым духом закусишь? — Она рывком стянула с себя пуховик, который тут же, словно обессилев, сполз с вешалки на пол. — Горошек забыла... Валер, слышишь? Горошек по акции не пробился, кассирша, зараза, отменила, а я не заметила. Сходи, а? Тут до магазина пять минут.
Валерий тяжело вздохнул, будто его попросили разгрузить вагон угля, и наконец соизволил повернуть голову в сторону жены. В его глазах читалась вселенская скорбь.
— Надь, ну ты даёшь. На улице дубак, минус пятнадцать, а у меня горло с утра першит. Хочешь, чтобы я слёг перед курантами? Кто тогда тебе шампанское открывать будет? Сосед?
— Да хоть бы и сосед! От него толку больше, он хоть лампочку на площадке вкрутил! — рявкнула Надя, подхватывая пакеты и волоча их на кухню. — Ладно, обойдёмся без оливье. Будешь капусту квашеную вилкой ковырять.
— Не-не-не, — голос мужа сразу приобрел тревожные нотки. — Как это без оливье? Это традиция! Ты давай, не начинай свои эти... женские штучки. Сама забыла — сама и исправляй. А я пока ёлку проверю, вдруг гирлянда перегорела. Дело ответственное.
Надежда замерла в дверном проёме кухни. Внутри неё, где-то в районе солнечного сплетения, начал раздуваться горячий, колючий шар. Это было не просто раздражение. Это была та самая глухая, спрессованная годами злость, которая обычно прячется за бытом, как таракан за плинтусом, но иногда, вот в такие моменты, высовывает усы.
Тридцать первое декабря. Время, когда нормальные женщины делают прическу и красят ногти, а она, Надежда, с утра носится как савраска: рынок, магазин, аптека (у Валеры же "давление"), уборка. А он... Он проверяет гирлянду.
— Знаешь что, Валера, — тихо сказала она, и в голосе её прозвенел металл, от которого даже кот Барсик, спавший на холодильнике, приоткрыл один глаз. — Ты прав. Сама исправлю. Всё сама.
Она начала разбирать пакеты, с остервенением швыряя продукты на стол. Майонез, шпроты, колбаса, мандарины... Каждый предмет ударялся о столешницу с звуком выстрела.
Вечер прошел в привычном угаре. Кухня превратилась в горячий цех. Шкварчало, булькало, парило. Надежда резала, терла, мешала. Спина гудела, ноги отекли так, что домашние тапочки врезались в кожу. Валерий пару раз заглядывал на кухню — не помочь, нет. С инспекцией.
— Надь, а ты холодец процедила? А то в прошлом году косточка попалась, я чуть зуб не сломал. Ты уж повнимательнее, — бубнил он, воруя кусок колбасы с доски.
— Иди... настраивайся, — шипела она, отбивая его руку полотенцем.
К десяти вечера стол был накрыт. Хрусталь, который доставали раз в год, сверкал, отражая огни той самой гирлянды, которую Валера героически "проверял" четыре часа. Сам он, чисто выбритый и пахнущий её же подарком — дорогим лосьоном, — сидел во главе стола и с аппетитом поглядывал на бутерброды с икрой.
Надежда вышла из ванной, на ходу докрашивая губы. Платье, купленное пять лет назад, сидело плотновато, но еще держалось. Она устало опустилась на стул.
— Ну, мать, ты даешь! — весело воскликнул Валера, разливая шампанское. — Вид у тебя, конечно... замученный. Надо было днём прилечь, я же говорил. Не умеешь ты время распределять. Вот я — свеж, бодр, полон сил!
Надежда сжала ножку бокала так, что побелели костяшки пальцев.
— Валера, заткнись, — сказала она ровно.
— Чего? — он поперхнулся воздухом. — Это шутка такая новогодняя? Ты чего такая нервная? Климакс, что ли, опять разыгрался?
— Я сказала: заткнись и ешь. Пока я тебе эту тарелку с холодцом на голову не надела.
Валерий обиженно надул губы, но замолчал. Он знал: когда Надя говорит таким тоном, лучше затаиться. Правда, его "затаиться" хватило ровно до третьего тоста.
Когда куранты пробили двенадцать, и по телевизору началась вакханалия голубых огоньков, Валера, разомлевший от еды и алкоголя, решил, что буря миновала. Он откинулся на спинку стула, расстегнул пуговицу на брюках и философски заметил:
— А всё-таки хорошо мы живем, Надюха. Уютно. Вот ты суетишься, ворчишь, а результат-то — вон какой! Всё благодаря мне.
— Тебе? — Надя перестала жевать салат.
— Ну а кому? — искренне удивился муж. — Я же наш оплот. Стабильность! Я не пью запоями, как Лёшка из третьего подъезда. Не гуляю. Деньги... ну, пенсия капает. Квартира вот...
— Квартира — моих родителей, — сухо напомнила Надя.
— Ой, ну начинается! Двадцать лет тут живём, а ты всё "моё, твоё". Общее всё! Семья — это коммунизм, Надя. От каждого по способностям, каждому по потребностям. Вот у меня потребность — отдыхать, а у тебя способность — готовить. Гармония!
Надежда смотрела на него и вдруг поняла страшную вещь. Она не просто его не любит. Она его не переносит. Каждую его клеточку. Этот самодовольный лоск на щеках, манеру чавкать, когда вкусно, привычку ковырять в зубах вилкой... Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было в том, что он искренне считал её счастливой.
Первые дни января потекли липкой, тягучей рекой. Страна доедала салаты, и их квартира не была исключением. Валера перекочевал с кухни на диван, и теперь его маршрут ограничивался треугольником: "диван — туалет — холодильник".
— Надь, там селёдка под шубой осталась? Принеси, а? И чайку завари, только крепкого, с лимоном, — кричал он из комнаты, не отрываясь от сериала про ментов.
Надежда молча носила. Молча убирала крошки. Молча мыла гору посуды, которая размножалась в раковине почкованием. Она чувствовала себя роботом. Внутри что-то щелкнуло и отключилось. Осталась только холодная, расчетливая программа.
Третьего января приехали дети. Дочь Лена с мужем и внуком. Квартира наполнилась шумом.
— Ой, мамуль, как у тебя вкусно! — нахваливала Лена, уплетая мясо по-французски. — Пап, а ты чего такой грустный?
— Да мама ваша загоняла меня, — картинно вздохнул Валера, подмигивая зятю. — То принеси, это подай. Никакого уважения к сединам. Я, может, о вечном думаю, а она меня заставляет мусор выносить. Тиран, а не женщина!
Зять хохотнул, Лена улыбнулась:
— Ну, пап, мама же старается для всех.
— Старается... — протянул Валера. — Пересаливает она в последнее время. И характер, и суп. Стареешь, Надя, стареешь. Вкус теряешь.
Надежда стояла у плиты, помешивая солянку. Рука с половником замерла. Она медленно повернулась. В кухне повисла тишина, перекрываемая только бормотанием телевизора из гостиной.
— Что ты сказал? — спросила она очень тихо.
— Я говорю, соли много! — Валера, не замечая опасности, продолжил ковырять в тарелке. — И вообще, Надь, ты бы за собой следила. Вон у Петровича жена — куколка, хоть и ровесница твоя. А ты в этом халате... как тётка с рынка.
Дочь Лена перестала жевать и испуганно посмотрела на мать.
— Пап, ты чего? Мама прекрасно выглядит.
— Да ладно тебе, Ленка, свои же люди, — отмахнулся Валера. — Я же любя. Стимул ей даю. Чтобы не расслаблялась. А то привыкла, что я рядом, никуда не денусь...
Надежда аккуратно положила половник на подставку. Вытерла руки о передник. Сняла передник. Аккуратно сложила его и положила на стул.
— Лена, Серёжа, идите в комнату, — сказала она. Голос был абсолютно спокойным, даже будничным. — Заберите Дениску. Нам с папой поговорить надо.
— Мам, да ладно, не заводись... — начала было Лена.
— Идите.
Дети, переглянувшись, бочком вышли из кухни. Валера остался сидеть за столом, с недонесенной до рта вилкой.
— Ты чего, Надь? Обиделась, что ли? Ну, извини. У меня юмор такой, ты же знаешь. Специфический.
Надежда подошла к столу, отодвинула стул напротив и села. Она смотрела на мужа так, словно видела его впервые. Или наоборот — видела его настоящего, без налета привычки и жалости.
— Валера, — сказала она. — Помнишь, ты говорил про четыре стороны?
— Чего? — он нахмурился, пытаясь вспомнить.
— В девяносто восьмом. Когда тебя с завода поперли, и ты два года на диване лежал, в депрессии. Я тогда на трех работах горбатилась, чтобы мы с голоду не сдохли. Ты мне тогда сказал: "Не нравится — иди на все четыре стороны". Помнишь?
Валера скривился:
— Нашла что вспомнить! Сто лет прошло. Я тогда нервный был. Время тяжелое.
— А потом, когда я ногу сломала, пять лет назад. Я тебя попросила судно вынести, а ты сказал, что тебя тошнит. И что если мне что-то не нравится, я могу выметаться к маме. Помнишь?
— Надя, ты чего, белены объелась? Праздник же! Зачем старое ворошить? — Валера начал злиться. Этот разговор ему не нравился. Он нарушал его пищеварение и душевный покой.
— Я не ворошу. Я подвожу итоги. Годовой отчёт, Валера. Ты же любишь стабильность? Так вот. Баланс не сходится. Дебет с кредитом не бьется. Убыточное ты предприятие, Валера.
— Какое еще предприятие? Ты что несешь?! — он швырнул вилку на стол. Звон серебра резанул по ушам. — Я муж твой! Глава семьи!
— Глава... — Надя горько усмехнулась. — Глава у нас в телевизоре, Валера. А ты — паразит. Обыкновенный бытовой паразит. Ты жрешь мое время, мои силы, мои деньги и мою жизнь. И при этом еще умудряешься быть недовольным качеством обслуживания.
— Да ты... Да ты охамела совсем! — Валера вскочил, лицо его пошло красными пятнами. — Да кому ты нужна, кроме меня? Старая, сварливая баба! Да я... Да я завтра же соберу вещи и уйду! Посмотрю, как ты одна взвоешь! Лампочку тебе вкрутить некому будет!
— Завтра не надо, — спокойно возразила Надя. — Завтра Рождество скоро. Дети гостят. Скандал не нужен.
— А когда?! — заорал он, чувствуя себя победителем. Ага, испугалась! Поняла, что перегнула! — Когда ты мне разрешишь уйти, царица полей?
Надежда встала. Она вдруг почувствовала невероятную легкость. Словно с плеч свалились те самые пудовые пакеты, которые она таскала всю жизнь.
— Восьмого января, Валера. В девять утра. — Она посмотрела на настенный календарь с котятами. — После праздников. Отпускаю тебя на все четыре стороны. Слово даю.
Валера опешил. Он ожидал извинений, слез, ну или хотя бы привычного ворчания. Но не этого спокойного, делового тона.
— глупец, — выплюнул он и сел обратно. — Проспишься — извиняться придешь. На четыре стороны она меня отпускает... Квартира-то общая! Хрен ты меня выгонишь. Законы учи, бухгалтерша.
Он демонстративно отвернулся к тарелке и запихнул в рот огромный кусок мяса.
Надежда ничего не ответила. Она вышла в коридор, где на вешалке сиротливо висело пальто мужа. Сунула руку в карман своего халата и нащупала там маленький, холодный ключ. Не от этой квартиры.
Вечер прошел скомкано. Дети, чувствуя напряжение, быстро засобирались домой.
— Мам, у вас точно всё нормально? — шепнула Лена в прихожей, натягивая сапоги. — Папа какой-то взвинченный.
— Всё хорошо, доченька. Просто устали. Праздники... они такие, выматывают, — Надя поправила шарф на шее дочери. — Езжайте.
Когда за детьми закрылась дверь, Валера уже храпел в спальне. Телевизор работал, освещая комнату мертвенно-голубым светом. На экране кто-то пел про любовь и снег.
Надежда прошла на кухню. Села за стол, заваленный грязной посудой. Мыть не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Она достала из потайного ящика в буфете, где обычно хранились крышки для закаток, толстую тетрадь в клеточку и папку с документами.
Открыла тетрадь. На первой странице ровным почерком было выведено: "План 'Свобода'". Дата стояла — пятое ноября прошлого года.
Она листала страницы.
*«Ноябрь. Продажа гаража (оформлен на меня, наследство от папы). Деньги — на отдельный счёт».*
*«Декабрь. Консультация у юриста по поводу приватизации. Итог: Валера отказался от доли в 2005-м в пользу Лены, у него только прописка. Выписать через суд — реально, если доказать, что не платит коммуналку и не ведет хозяйство. Сбор чеков».*
Она провела пальцем по строчке: *«Январь. Аренда однушки в Марьино на месяц. Оплачено».*
Валера думал, что она шутит. Что это очередной бабский бунт, который погаснет, стоит ему пару раз рявкнуть или, наоборот, снисходительно похлопать её по плечу. Он был уверен, что квартира — его крепость, что Надя — его собственность, а жизнь — вечный санаторий с трёхразовым питанием.
Надежда усмехнулась. Она достала из папки свежий документ, полученный перед самым Новым годом. Выписка из ЕГРН. И рядом — еще одна бумага. Заявление в полицию. Пока без даты. О самоуправстве и угрозах. На всякий случай.
— Ну что, Валерка, — прошептала она в темноту кухни. — Настраивайся. Ауру поправлять будем кардинально.
Вдруг из спальни раздался грохот и матерная брань.
— Надька! Твою ж дивизию! Где вода?!
Надежда вздрогнула, но не вскочила. Она медленно закрыла тетрадь. Спрятала документы обратно в ящик, под крышки. Встала, подошла к раковине и налила стакан воды. Ледяной. Из-под крана.
Она вошла в спальню. Валера сидел на кровати, держась за грудь. Лицо было бледным, испуганным.
— Сердце... Что-то прихватило, — просипел он. — Надь, дай таблетку. И воды.
Надежда протянула ему стакан. Он жадно выпил, расплескивая воду на грудь.
— Фух... Отпустило вроде, — он откинулся на подушки. — Ты это... не сердись на меня. Я ж погорячился. Нервы. Ты же знаешь.
Он похлопал ладонью по месту рядом с собой.
— Ложись давай. Хватит дуться. Завтра холодца поедим. Ты вкусный сварила, я распробовал.
Надежда смотрела на него сверху вниз. В полумраке его лицо казалось рыхлым, чужим. Лицо человека, который уверен, что ему всё простят. Всегда.
— Спи, Валера, — мягко сказала она. — Набирайся сил. Они тебе понадобятся.
— Зачем? — сонно пробормотал он, уже проваливаясь в дремоту.
— Вещи таскать, — так же мягко ответила она.
— Какие вещи?.. — его язык уже заплетался.
— Твои, Валера. Твои.
Она вышла из спальни и плотно прикрыла дверь. В коридоре взгляд упал на антресоль. Там, в глубине, за старыми коробками с обувью, лежали два огромных чемодана. Клетчатые, "челночные" баулы. Она купила их на рынке неделю назад, сказав мужу, что это для старых тряпок на дачу.
Надежда взяла стремянку. Стараясь не шуметь, разложила её. Поднялась на две ступени. Потянулась к антресоли.
В этот момент в замке входной двери заскрежетало. Кто-то пытался вставить ключ.
Надя замерла на стремянке. Сердце ухнуло в пятки. Дети уехали час назад. У Лены есть ключи, но она бы позвонила. Соседи? В три часа ночи?
Скрежет повторился, более настойчиво. Потом — глухой удар в дверь. И пьяный, но до боли знакомый голос, от которого у Нади кровь застыла в жилах. Голос, который она не слышала пятнадцать лет.
— Открывай, сестрёнка! Сюрприз приехал!
Брат мужа. Толик. Тот самый, который в 90-е проиграл квартиру родителей в карты и исчез где-то на северах. Валера говорил, что он умер. Или сидит.
— Валерка! — орал голос за дверью. — Открывай! Я к братухе приехал! Жить буду! Мне идти некуда!
Надежда медленно слезла со стремянки. Она посмотрела на дверь спальни, где храпел её муж, уверенный в своей безнаказанности и вечном комфорте. Потом перевела взгляд на входную дверь, за которой ломилось прошлое.
В её плане «Свобода» не было пункта про уголовника-родственника.
Но, может быть, это был не сбой плана? Может быть, это был тот самый финальный аккорд, которого ей не хватало для симфонии?
Надя подошла к двери. Посмотрела в глазок. На площадке стоял мужик в драной дубленке, с фингалом под глазом и с таким же лицом, как у Валеры, только более помятым жизнью.
Она улыбнулась. Страшно, нехорошо улыбнулась.
— Ну что ж, — прошептала она, кладя руку на замок. — Добро пожаловать в ад, мальчики.
Она щелкнула замком.
Продолжение