— В раковине плавал окурок. Размокший, рыжий, в окружении грязной пены и очистков от картошки.
Я замерла в дверях кухни. Пакет из «Пятерочки» оттянул руку — три килограмма картошки, молоко, хлеб «Красная цена». Дешевый, потому что до зарплаты еще неделя, а кредитка уже пустая.
В нос ударил запах. Смесь вейпа — приторная дыня с мятой — и чего-то кислого. Мусор не выносили дня три. Ведро переполнено, сверху, как вишенка на торте, громоздится коробка из-под пиццы.
— А я тебе говорю, это тема! В крипту надо залетать сейчас, пока биток просел.
Голос Артема, моего сына. Двадцать шесть лет. «Ищет себя» уже третий год.
Я поставила пакет на пол. Спина отозвалась тупой болью в пояснице. Весь день на ногах — работа в архиве не сахар, пыль, стеллажи.
Прошла в глубь кухни.
За моим столом сидели двое. Артем и Лика, его «гражданская жена», как она себя называет.
Лика сидела, закинув ногу на ногу. Пятка упиралась в край стола. На ноге — мой шерстяной носок. Тот самый, который я связала себе на зиму.
Она ковыряла вилкой в банке с паштетом. Моим паштетом. Дорогим, из утиной печени, который я прятала в глубине холодильника на Новый год.
— О, мам, привет. — Артем даже не повернулся. Он тыкал пальцем в экран телефона. — Слушай, кинь пару тысяч на интернет? А то «Ростелеком» отрубил, а у меня стрим через час. Я там донаты жду.
Зачесался нос. Сильно, до рези в глазах. Я потерла переносицу грязной от пыли рукой.
Во рту пересохло. Язык прилип к небу.
Я подошла к столу.
На клеенке — липкое пятно от пролитой газировки. Крошки. И этот паштет.
— Лика, — тихо сказала я. — Сними ногу со стола.
Лика лениво повернула голову. Глаза у нее были накрашены ярко, стрелки до висков.
— Антонина Павловна, вы чего такая напряженная? Мы тут бизнес-план обсуждаем. Артем сейчас поднимется, мы вам новую кухню купим. А то эта — совок совком.
Она отправила в рот кусок хлеба с толстым слоем паштета.
— Вкусно, кстати. Только соли маловато.
У меня в ушах зазвенело. Тонко так. Пиииии.
Я взяла банку с паштетом.
— Э! — возмутилась Лика.
Я швырнула банку в мусорное ведро. Прямо на коробку из-под пиццы.
Грохот получился знатный.
— Мам, ты че? — Артем наконец оторвался от телефона. — Нормальная же еда была.
— Еда была моя. Праздничная. А вы ее сожрали. Как сожрали сыр вчера. Как выпили мое молоко утром.
Я подошла к раковине. Включила воду. Холодную.
Пить хотелось нестерпимо.
Набрала в ладони, плеснула в лицо. Окурок в сливе закрутился в водовороте.
— Интернет я не оплачу, — сказала я, вытирая лицо кухонным полотенцем. Полотенце воняло сыростью — его кто-то бросил мокрым комком на столешницу. — И продукты я больше не куплю.
Артем закатил глаза.
— Опять начинается. Мам, ну войди в положение. У меня сейчас сложный период. Меня с работы поперли ни за что, начальник — козел. Я сейчас на фрилансе раскручусь, все отдам. Что ты мелочишься? Мы же семья.
— Семья? — Я повернулась к ним.
Лика демонстративно зевнула, прикрыв рот ладошкой с длинными нарощенными когтями. Маникюр свежий. Тысячи три, не меньше.
— Семья — это когда помогают. А вы — паразиты.
— Ой, фу, как грубо, — скривилась Лика. — Артем, скажи ей. Я не нанималась это слушать. Мы, между прочим, честь вам оказываем, что с вами живем. Стаканы воды подаем, так сказать.
Я посмотрела на них.
На Артема в растянутой футболке. На Лику, которая ни дня в жизни не работала, зато ведет блог про «осознанность» и «ресурс».
В прихожей пиликнул мой телефон. Уведомление от «Сбера». Списание за ипотеку.
Остаток на карте: 450 рублей.
До зарплаты семь дней.
Я достала телефон.
Зашла в приложение «Т-Банка». Проверила кредитку. Минус сорок тысяч.
Это они «покушали» в прошлом месяце. Заказали роллы с моей карты, пока я спала. «Мам, ну мы голодные были, а ты пароль не меняешь».
— Встали.
— Чего? — не понял Артем.
— Встали из-за стола. Оба.
Они переглянулись. Артем неохотно поднялся. Лика осталась сидеть, болтая ногой.
— Я никуда не встану. У меня ноги устали. Я сегодня весь день контент пилила.
Я подошла к ней вплотную.
От нее пахло моими духами. «Шанель». Теми, что сын подарил мне на юбилей три года назад, когда еще работал. Я их берегла. Флакон стоял в моей спальне на комоде.
— Ты брала мои духи?
— Пф-ф. Пару пшиков. Жалко, что ли? Запах, кстати, бабкин. Тебе не идет.
Внутри что-то щелкнуло.
Тихо так.
Как будто перегорела последняя пробка в щитке.
— Собирайте вещи.
Артем хихикнул.
— Мам, хорош. Куда мы пойдем на ночь глядя? Не смешно. Дай денег на инет, реально стрим горит.
— Я не шучу. — Я говорила очень тихо. Голос сел. — Это не просьба. Это выселение. Мой дом — не гостиница. Не нравится — съезжайте.
— Да куда?! — взвизгнула Лика. — У нас денег нет! Мы копим на Бали!
— На Бали? С моих продуктов? С моей пенсии мамы?
— Ты обязана помогать сыну! — Лика вскочила. Стул с грохотом упал. — По закону!
— По закону ему двадцать шесть. Он дееспособен. А ты здесь вообще никто. Посторонняя гражданка, которая незаконно проникла в жилище.
Я пошла в коридор.
Открыла входную дверь.
На лестничной площадке было темно, лампочка перегорела. Соседи снизу жарили рыбу, вонь стояла страшная. Но этот воздух показался мне чище, чем тот, что был в квартире.
— У вас двадцать минут. Потом я вызываю полицию.
— Мам, ты гонишь! — Артем побелел. — Какую полицию? На сына?
— На посторонних, которые отказываются покидать мою собственность. Я собственник. Ты здесь только прописан. А Лика твоя вообще никто.
Артем понял, что я не шучу. Он видел меня такой только один раз — когда отец ушел. Я тогда молча собрала его вещи и выставила за порог.
Он заметался.
— Лика, собирай шмотки. Быстро.
— Я не пойду! — визжала Лика. — Я буду жаловаться! В опеку! В спортлото!
— Дура, она ментов вызовет!
Они бегали по квартире.
Лика сгребала косметику с полки в ванной. Мою косметику тоже прихватила, я видела.
Артем запихивал в рюкзак ноутбук, зарядки, провода.
— Мам, дай хоть на такси!
— Пешком дойдете. Тут недалеко. До вокзала.
— До какого вокзала?!
— До любого.
Они вышли через пятнадцать минут.
Лика тащила чемодан на колесиках, который грохотал по плитке как товарный поезд. На ней была моя шапка.
— Подавись своей халупой! — выплюнула она мне в лицо. — Сгниешь тут одна! Старая грымза!
Артем задержался.
Посмотрел на меня. В глазах — обида вселенского масштаба.
— Ну ты и мать. Врагу не пожелаешь. Я к тебе больше не приду. Даже на похороны.
— Вот и славно, — сказала я. — Хоть на похоронах отдохну.
Я захлопнула дверь.
Повернула замок на два оборота. Потом на задвижку.
Прислонилась спиной к холодному металлу.
Стало тихо.
Только холодильник гудит. И капает кран на кухне — Артем обещал починить полгода назад.
Я сползла... Нет, не сползла.
Я пошла на кухню.
Ноги были ватными.
Взяла мусорный пакет.
Сгребла со стола крошки. Выкинула окурок из раковины.
Открыла окно.
Морозный воздух ворвался в кухню, вытесняя запах вейпа и чужого хамства.
Села на стул.
Зачесался палец. Заусенец. Я дернула его зубами. Больно. Кровь выступила.
Ничего. Заживет.
Главное — тихо.
Телефон пиликнул.
Уведомление от «Госуслуг». Пришел налог на квартиру.
Я оплачу. Сама.
Зато теперь в моем холодильнике будет лежать мой сыр. И никто его не сожрет.
Зашла в ванную.
Посмотрела на полку.
Пусто. Лика выгребла все. Даже мыло.
Я усмехнулась.
Достала из шкафчика новый кусок. «Дав». Пахнет чистотой.
Положила в мыльницу.
Это мое мыло.
И моя жизнь.
На следующий день я поменяла замки. Вызвала мастера с «Профи.ру». Отдала три тысячи.
Вечером звонил Артем. С чужого номера.
— Мам, мы на вокзале. Лика плачет. Жрать хотим. Скинь хоть пятихатку.
Я послушала его дыхание.
И нажала «Заблокировать».
Потом пошла на кухню, налила себе чаю. С лимоном и сахаром.
Вкусно.
А вы бы пустили детей обратно, если бы они "осознали"? Или считаете, что взрослые лбы должны жить своим умом и за свой счет? Как поступить матери: жалеть до пенсии или выкинуть из гнезда, чтобы научились летать? Пишите в комментариях!