— Паша, ну сколько можно?! Ты третий день обещаешь повесить эту несчастную полку! Я спотыкаюсь о коробки, у меня уже синяки на ногах!
Марина с грохотом поставила чашку на стол, так что чай выплеснулся на клеёнку. Павел, сидевший на табуретке с видом оскорбленного в лучших чувствах интеллигента, только тяжело вздохнул и поправил очки.
— Марин, ну что ты начинаешь? — заныл он, даже не отрываясь от экрана телефона. — Я же сказал: у дрели аккумулятор сел. Зарядку найти не могу. Куда ты её дела? Вечно у тебя всё не на своих местах.
Марина задохнулась от возмущения. «У меня?!»
— Аккумулятор сел? — переспросила она ледяным тоном. — А у тебя совесть не села, Паша? Мы переехали месяц назад. Месяц! А живем как на вокзале.
В этот момент в замке входной двери заскрежетал ключ. Марина закатила глаза. Ну конечно. Спасительница, благодетельница и по совместительству главная причина Марининого дергающегося глаза — Анна Игоревна — была тут как тут. У неё был свой комплект ключей («На всякий случай, деточка, мало ли утюг забудете или кран прорвет!»), и пользовалась она им с пугающей регулярностью.
Дверь распахнулась, впуская в душную прихожую запах мокрой шерсти и ноябрьской сырости.
— А вот и я! — пропел елейный голос. — Мариночка, Павлуша, не ссорьтесь! Я слышу, слышу, как вы тут воркуете на повышенных тонах. Ай-яй-яй, молодые, а нервы ни к черту.
Анна Игоревна, полная, румяная женщина с необъятной грудью и вечной улыбкой на лице, вплыла в кухню, шурша пакетами. Она скинула своё пальто прямо на пуфик — от влажной ткани тут же потянуло тяжелым, затхлым духом псины, хотя собаки у них отродясь не было. Это был запах самой Анны Игоревны — запах старых вещей, дешевых духов и какой-то навязчивой, липкой заботы.
— Мама! — оживился Паша, тут же откладывая телефон. — А мы тут... обсуждаем дизайн.
— Вижу я ваш дизайн, — усмехнулась свекровь, выкладывая на стол контейнеры. — Так, я вам котлеток принесла, паровых, как Павлуша любит. И борщ, настоялся уже, вчерашний, самый смак. Мариночка, ты опять бледная. Не кормишь мужа, и сама, поди, на бутербродах?
Марина почувствовала, как к горлу подкатывает ком.
— Спасибо, Анна Игоревна. Я готовила ужин. Курицу запекла.
— Курицу... — свекровь поморщилась, будто речь шла о жареной подошве. — Курица сейчас, деточка, сплошные антибиотики. А у меня мясо фермерское, от проверенного человека. Ну да ладно, не дуйся. Я же помочь хочу. Ты у нас сирота, мамы нет, кто ж тебя научит, как за мужиком ухаживать? Только я.
Это было её любимое оружие. «Ты сирота». Произносилось это всегда с такой жалостливой интонацией, что Марине хотелось выть. Анна Игоревна мастерски била в самое больное, прикрываясь щитом материнской любви. Марина выросла с бабушкой, маму потеряла рано, и когда выходила замуж за Пашу, думала — вот оно, счастье. Большая семья, заботливая свекровь, которая называла её «доченькой».
Первый год Марина действительно таяла. Анна Игоревна казалась ангелом. Она помогала, советовала, дарила подарки. Но постепенно эта забота стала напоминать ватное одеяло, которым накрывают с головой, пока не станет нечем дышать.
— Мам, тут дело не в еде, — пожаловался Паша, набивая рот котлетой. — Маринке полка нужна. А у меня дрель не работает.
— Ой, горе луковое! — всплеснула руками Анна Игоревна. — Зачем тебе дрель? У меня же есть Виталик, сосед. Руки золотые! Сейчас позвоню, он придет и всё сделает. И бесплатно, по-соседски!
— Не надо Виталика, — тихо, но твердо сказала Марина. — Я хочу, чтобы мой муж повесил полку в нашем доме.
— В "нашем"? — Анна Игоревна на секунду замерла, и в её водянистых глазках мелькнул странный, холодный огонек, который тут же погас. — Ну конечно, в нашем, деточка. Только вот муж у тебя — интеллигенция, он головой работает, а не руками. Не надо его насиловать. Всё, я звоню Виталику.
Через час полка висела. Паша, довольный, играл в танчики. Анна Игоревна на кухне хозяйски переставляла банки с крупами («Мариночка, рис не должен стоять рядом с гречкой, это плохой фен-шуй!»). А Марина сидела в спальне, глядя в темноту за окном. На часах было всего четыре дня, но ноябрьское небо уже налилось свинцовой тяжестью, погружая город в депрессивные сумерки. Фонарь во дворе мигал, как в дешевом триллере.
Ей казалось, что её жизнь превращается в такую же серую мглу. Квартира, в которой они жили, была куплена в ипотеку. Первый взнос дала Марина — продала бабушкину «однушку» в спальном районе. Паша вложил накопления, которые, как позже выяснилось, дала ему мама. Ипотеку платили с зарплаты Марины, потому что Паша был «в поиске себя» и перебивался фрилансом.
— Доченька! — голос свекрови вырвал её из оцепенения. Анна Игоревна стояла в дверях, вытирая руки полотенцем. — Иди чай пить. Разговор есть. Серьезный.
На кухне царила атмосфера военного совета. Паша сидел с видом нашкодившего кота, которому пообещали сметану. Анна Игоревна разливала чай, и её лицо было торжественным.
— Вот что, дети мои, — начала она, положив пухлые ладони на стол. — Смотрю я на вас и сердце кровью обливается. Платите вы этому банку бешеные проценты. Ипотека эта вас душит. Пашенька худеет, ты, Марина, вся на нервах. Не дело это.
Марина напряглась.
— Анна Игоревна, мы справляемся. У меня хорошая зарплата, Паша тоже... скоро найдет постоянное место.
— Ой, не смеши меня! — отмахнулась свекровь. — "Справляются" они. Пока детей нет — справляетесь. А как родишь? На что жить будете? На Пашины копейки?
Паша покраснел и уткнулся в кружку.
— В общем, я тут подумала, — продолжила Анна Игоревна, понизив голос до заговорщического шепота. — У меня есть дача. Участок хороший, в Чехове. Дом, правда, старенький, но земля дорогая. И гараж капитальный. Я решила всё это продать.
— Зачем? — удивилась Марина. Дача была для Анны Игоревны святыней. Она там каждый куст знала по имени.
— Ради вас, глупые! — патетически воскликнула свекровь. — Продам дачу, продам гараж. Добавлю свои «гробовые». И закроем мы вашу ипотеку раз и навсегда!
Марина опешила. Она ожидала упреков, советов, критики, но не этого. Закрыть ипотеку? Это же... свобода. Это минус сорок тысяч из бюджета ежемесячно. Это возможность дышать.
— Мам, ты серьезно? — Паша посмотрел на мать с обожанием. — Ты лучшая!
— Конечно, серьезно. Я же мать. Для кого мне жить? Только есть один нюанс.
Анна Игоревна сделала паузу, отхлебнула чай и внимательно посмотрела на Марину. Взгляд был цепкий, оценивающий.
— Какой нюанс? — спросила Марина, чувствуя, как внутри шевельнулось нехорошее предчувствие.
— Ну, смотрите. Деньги я даю большие. Почти три миллиона наберется. Это фактически выкуп всей квартиры. Но вы же понимаете, время сейчас неспокойное. Браки, сами знаете, дело такое... Сегодня любовь, завтра тапки по почте.
— Вы о чем, Анна Игоревна? — голос Марины дрогнул.
— О жизни, деточка, о жизни! Я не говорю, что вы разведетесь, тьфу-тьфу-тьфу! Но я должна подстраховаться. Я предлагаю так: мы закрываем ипотеку, но квартиру оформляем на меня. Временно!
Повисла звенящая тишина. Слышно было только, как на стене тикают часы с той самой севшей батарейкой — секундная стрелка дергалась на месте, не в силах перешагнуть через цифру двенадцать.
— Как на вас? — Марина даже не сразу поняла смысл слов. — Но там же мой первоначальный взнос. Бабушкина квартира...
— Ой, да что там твоя квартира! — перебила свекровь, и в голосе её впервые прорезались металлические нотки. — Старая хрущевка на отшибе. Копейки! Мой вклад будет больше семидесяти процентов. Это справедливо, Марина.
— Но я плачу ипотеку уже два года!
— Из общего бюджета! — парировала Анна Игоревна. — А Паша тоже ест, пьет, одевается. Значит, его деньги тоже там есть.
— Марин, ну чего ты? — вступил Паша. — Мама дело говорит. Какая разница, на кого записано? Мы же семья. Мама же не выгонит нас на улицу. Зато долгов не будет! Ты же сама ныла, что устала работать на банк.
Марина смотрела на них. На мужа, который готов был продать её чувство защищенности за мамину юбку. На свекровь, которая сидела с видом благородной жертвенницы, но глаза её оставались холодными и расчётливыми.
— Я не согласна, — твердо сказала Марина. — Это моё единственное жилье. Если мы перепишем его на вас, я останусь ни с чем.
— Вот видишь! — Анна Игоревна всплеснула руками и повернулась к сыну. — Видишь, Паша? Она уже думает, как делить имущество! Она уже планирует развод! Я к ней со всей душой, последнее отдаю, дачу родную, где тебя маленького в корыте купала, продаю! А она... Не доверяет! Чужая я тебе, Марина, чужая. Зверем меня считаешь?
Свекровь достала кружевной платочек и картинно промокнула сухие глаза.
— Мама, не плачь! — Паша бросился к ней. — Марин, ты с ума сошла? Извинись перед матерью! Она нам жизнь спасает!
— Я не просила меня спасать такой ценой, — Марина встала из-за стола. Ноги дрожали. — Я не буду ничего переписывать. Ипотеку мы закроем сами. Пусть долго, но квартира останется нашей.
Анна Игоревна мгновенно перестала «плакать». Она убрала платочек, выпрямилась, и лицо её разгладилось, превратившись в каменную маску.
— Хорошо, — сказала она сухо. — Сами так сами. Только, Марина, смотри не пожалей. Гордость — она, знаешь ли, не греет. И борщ не варит.
В тот вечер Анна Игоревна ушла рано, даже не допив чай. Паша не разговаривал с Мариной два дня. Он демонстративно спал на диване в гостиной, громко вздыхал и переписывался с мамой, прикрывая экран рукой. Марина чувствовала себя виноватой. Может, она и правда перегнула? Может, свекровь действительно хотела как лучше, просто у неё «старая закалка»?
Прошла неделя. Обиды вроде бы улеглись. Ноябрь сменился декабрем, на улице стало совсем промозгло. Как-то вечером, вернувшись с работы, Марина обнаружила, что Паша необычайно весел и возбужден. Он накрыл на стол, купил бутылку вина.
— Мариш, давай мириться, — он обнял её, заглядывая в глаза преданным щенячьим взглядом. — Я тут подумал... Ты права была. Нельзя так зависеть от родителей. Я нашел подработку!
— Правда? — Марина улыбнулась впервые за долгое время. — Пашка, какой ты молодец!
— Ага. И с мамой я поговорил. Она всё поняла. Сказала, что перегнула палку. Извиняется.
У Марины отлегло от сердца. Господи, как мало надо для счастья. Просто знать, что тебя слышат.
— Более того, — продолжил Паша, разливая вино. — Мама предложила другой вариант. Компромиссный. Она просто дарит нам деньги. Безвозмездно. С продажи дачи. Чтобы мы закрыли ипотеку.
— Просто дарит? — Марина не верила своим ушам. — Но она же говорила...
— Ой, да мало ли что она говорила на эмоциях! Она же мать. Она хочет, чтобы у нас всё было хорошо. Единственное условие — мы должны написать расписку. Чисто формально, для её спокойствия. Что деньги взяли в долг, но без срока возврата. Ну, чтобы если вдруг что... не дай бог... эти деньги считались её вкладом, а не совместно нажитым.
Марина задумалась. Это звучало логично. Если деньги дарит свекровь, справедливо, что в случае развода они не делятся пополам. Но квартира-то останется на ней и Паше!
— Только расписка? И квартира останется оформлена на нас?
— Конечно! — Паша сиял. — Никаких переоформлений. Просто гасим ипотеку и живем.
Это казалось чудом. Капканом, из которого вынули зубья. Марина согласилась.
Следующий месяц прошел как в тумане. Сделка по продаже дачи затянулась, Анна Игоревна постоянно звонила, советовалась, жаловалась на покупателей, но была подчеркнуто ласковой. «Мариночка, доченька, ты уж прости меня, старую дуру, тогда... Я ведь как лучше хотела». Марина окончательно расслабилась. Зверь исчез, осталась милая, заботливая мама.
День Х настал перед самым Новым годом. Анна Игоревна приехала к ним с толстой папкой бумаг и нотариусом — своим знакомым, «чтобы в очередях не стоять».
— Вот, дети, — она выложила на стол банковский чек. — Три двести. Всё, что нажила. Берите.
У неё тряслись руки. Марина даже растрогалась. Она подошла и обняла свекровь.
— Спасибо вам, Анна Игоревна. Мы не подведем.
— Да уж надеюсь, — буркнула та, как-то странно, боком уклоняясь от объятий. — Подписывайте.
Нотариус, сухой дядечка с бегающими глазками, разложил бумаги.
— Это договор займа, — пояснил он. — Бессрочный, беспроцентный. Всё, как договаривались.
Марина пробежала глазами текст. Вроде всё верно. Сумма, заемщики — Павел и Марина. Кредитор — Анна Игоревна. Срок возврата — по востребованию.
— По востребованию? — Марина подняла глаза.
— Ну это стандартная формулировка, — быстро вставил нотариус. — Чтобы не привязываться к датам. Мама же не потребует с вас деньги завтра, правда?
— Конечно, нет! — рассмеялась Анна Игоревна. — Что я, зверь какой? Это просто бумажка.
Марина подписала. Паша подписал. Деньги были переведены в банк, ипотека погашена.
Наступил январь. Жизнь без долга казалась сказкой. Марина начала планировать ремонт в детской, они с Пашей даже заговорили о ребенке всерьез. Анна Игоревна приходила часто, но вела себя тише воды, ниже травы. Только иногда, сидя на кухне, Марина ловила на себе её долгий, тяжелый взгляд. В нём не было тепла. В нём было торжество.
Гром грянул в середине февраля.
Марина вернулась домой пораньше — отпустили с работы из-за прорыва трубы в офисе. Зайдя в подъезд, она увидела знакомое пальто свекрови на вешалке. Опять этот запах мокрой шерсти, от которого теперь почему-то начало мутить. В квартире было тихо. Паша и Анна Игоревна сидели на кухне. Дверь была приоткрыта.
— ...ну и когда ты ей скажешь? — голос свекрови звучал не елейно, а жестко, по-деловому.
— Мам, ну подожди. Дай хоть праздники пройдут. Восьмое марта...
— Какие праздники, Паша? — свекровь стукнула чашкой по столу. — Виталик уже нашел покупателей. Цены растут. Надо продавать сейчас, пока рынок на пике.
Марина замерла в коридоре, не снимая сапог. Продавать? Что продавать?
— Мам, ну ей же жить негде будет, — Паша говорил вяло, без сопротивления, скорее для проформы.
— Найдет! Она молодая, здоровая. Снимет комнату. Или к тетке в Саратов поедет. Паша, ты меня слушай! Мы эту квартиру продадим, добавим те деньги, что у меня остались от дачи — я же не всё вам отдала, я что, глупец совсем? — и купим трешку в новостройке. Уже на меня оформленную. И ты там будешь прописан один. А эта... она своё дело сделала. Ипотеку мы её руками закрыли, проценты банку платить не надо. Теперь она тут — балласт.
Марина почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она прислонилась к холодной стене, чтобы не упасть. Её использовали. Всё это время. Спектакль с обидами, примирение, «подарок»...
— Но расписка... — промямлил Паша. — Мы же написали, что взяли в долг.
— Вот именно! — хохотнула Анна Игоревна, и этот смех был похож на лай. — Договор займа «по востребованию». Завтра я подам официальное требование о возврате долга. У вас есть тридцать дней, чтобы вернуть мне три миллиона двести тысяч. У вас есть такие деньги? Нет. Значит, суд наложит арест на квартиру. И мы её заберем в счет долга. Всё по закону, сынок. Юрист сказал — схема железная. Квартира была в ипотеке, значит, совместно нажитая. Долг — тоже общий. Она никуда не денется. Либо отдает долю добровольно, либо через суд останется еще и должна.
В глазах у Марины потемнело. Она вспомнила слова нотариуса: «Мама же не потребует завтра».
Зверь не просто показал зубы. Зверь уже сомкнул челюсти на её горле.
Она сделала шаг назад, к двери. Тихонько повернула ручку, стараясь, чтобы замок не щелкнул — тот самый, который вечно заедал. Ей нужно уйти. Сейчас. Нельзя устраивать скандал, пока она не придумала план. Нельзя показывать, что она знает.
Но предательский замок в старой двери издал громкий, отчетливый металлический лязг.
На кухне мгновенно смолкли голоса. Послышался скрип отодвигаемого стула. Тяжелые шаги Анны Игоревны приближались к коридору.
— Кто там? — голос свекрови прозвучал настороженно.
Марина стояла, вжавшись в дверь, с одной мыслью: «Бежать». Но бежать было некуда. Дверь заклинило.
В проеме показалась массивная фигура свекрови. Она увидела Марину, бледную, в пальто, с ужасом в глазах. Анна Игоревна поняла всё мгновенно. С её лица медленно сползла маска радушной хозяйки. Губы скривились в усмешке, а глаза превратились в две холодные льдинки.
— А, Мариночка... — протянула она, и от этого тона мороз пошел по коже. — Ты уже дома? Как удачно. А мы тут как раз чай пьем. Заходи. Нам нужно обсудить сроки твоего выселения.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.