Телефон на груди вибрировал, заставляя вздрогнуть. Мама.
— Алло?
— Артёмчик, ты дома? — голос был деловито-озабоченным, без прелюдий.
— Дома, мам. Что случилось?
— Ничего не случилось. Завтра в два приходи. Пообедаем. Мне нужно с тобой поговорить.
— О чём?
— Придёшь — узнаешь. И купи батон, у меня закончился. И вилок пластиковых пачку. И…
Он автоматически записал список в заметки. Разговор длился три минуты. Ровно столько, сколько требовалось, чтобы отдать распоряжения и убедиться, что сын жив-здоров. Не спросила, как дела, как работа. Не спросила, что он ел на ужин. Ей это было неинтересно. Её интересовал результат: сын должен быть сыт, одет, и двигаться по траектории, которую она для него мысленно наметила. Работа инженера — хорошо. Квартира съёмная — плохо, но пока терпимо. Жена — обязательно, и скоро. Но не абы кто.
Он бросил телефон на диван и потянулся к ноутбуку. На экране застыла открытая вкладка с сайтом знакомств. Профиль «Марго, 26 лет, ищу серьёзные отношения». Улыбка слишком белая, глаза слишком широко раскрыты. Фото явно десятилетней давности. Он закрыл вкладку. Безнадёга.
Знакомство с Мариной произошло банально. В субботу он зашёл в цветочный у гипермаркета купить кактус. «Чтобы хоть кто-то живой был», — мрачно пошутил он про себя. За прилавком стояла она — в зелёном фартуке, с руками в земле и царапинах от шипов роз. Волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались светлыми прядями. Она не сказала «Добрый день, что вы хотите?». Она посмотрела на его помятое лицо и спросила: «Тяжёлый день?»
Они разговорились. О том, что кактусы тоже любят внимание, хоть и кажутся колючими. О том, что хризантемы в ноябре пахнут тоской. О том, что работа в гипермаркете выматывает, но здесь хоть пахнет живым — землёй, зеленью, мокрой после опрыскивания корой. Он купил в итоге не кактус, а маленький горшочек с жёлтыми осенними хризантемами. «Поднимут настроение», — сказала она, сдавая сдачу, и её пальцы на секунду коснулись его ладони. Шершавые, в мелких царапинах, тёплые.
Они начали встречаться. Просто и без пафоса. Пицца у него дома, где она, смеясь, вытирала пыль с подоконника краем фартука, принесённого с работы. Прогулки в парке, где она кормила ворон, припасёнными сухарями. Кино на ноутбуке, под одним пледом. Она рассказывала о своей деревне под Рязанью, о бабушке, которая растила её, о переезде в город в восемнадцать. Он рассказывал о чертежах, бесконечных расчётах и тихой ненависти к офисному кондиционеру. Она смеялась над его шутками про начальника. Он слушал её истории о капризных клиентках, требующих «букет как в инстаграме, но за пятьсот рублей».
Он чувствовал себя спокойно. Впервые за долгое время. Она не требовала походов в дорогие рестораны, не намекала на подарки. Она приносила ему засушенные листья, странные коряги, находила красоту в том, на что он никогда не обращал внимания. Её мир был простым, тёплым и настоящим. И ему этого хватало.
Но в его мире была Людмила Сергеевна.
Он пришёл к матери в воскресенье, как и договаривались. В подъезде пахло котом и жареной рыбой. Мать открыла дверь, уже в тапочках и домашнем халате. На кухне стоял густой запах борща и лаврового листа.
— Раздевайся, сапоги на газетку. Полы сегодня мыла, — бросила она, уходя на кухню.
Квартира была вылизана до блеска, как музей его детства. Каждая вещь на своём месте. Диван, застеленный кружевной скатертью. Ковёр, выбитый до идеальной чистоты. Фотографии Артёма в рамках: первый класс, выпускной, получение диплома. Ни одной его фотографии с друзьями, с девушками. Только он и мать.
Обед прошёл в привычном режиме: расспросы о работе, критика съёмной квартиры («Деньги на ветер!»), намёки на то, что пора бы уже подумать о своём жилье. И о семье.
— Ты не молодеешь, Артём. Тебе двадцать девять скоро, — сказала она, отодвигая тарелку.
— Двадцать восемь, мам.
— Все равно. В твои годы отец уже меня на руках носил. А ты всё в холостяках ходишь. Присмотрел кого?
Вопрос прозвучал как выстрел. Артём откашлялся.
— Вообще-то… да. Знакомлюсь с одной девушкой.
Тишина на кухне стала густой, как борщ в тарелке. Людмила Сергеевна медленно вытерла руки о фартук.
— Знакомишься? И кто она? Коллега?
— Нет. Она флорист. В цветочном магазине работает.
Брови матери поползли вверх.
— Флорист? Это которая цветы продаёт? — в голосе послышался холодок.
— Да. Марина. Очень хорошая девушка, мам. Простая, душевная.
— «Простая» — это правильно подмечено, — фыркнула Людмила Сергеевна. — Образование?
— Она после школы… у неё жизнь сложно складывалась…
— То есть без образования. Понятно. Родители?
— Родителей нет. Бабушка в деревне.
Людмила Сергеевна встала, подошла к плите, сделала вид, что поправляет конфорку. Спина у неё была напряжённая, прямая.
— И где она живёт?
— Снимает комнату.
— Комнату. — Мать обернулась. Её лицо было каменным. — Артём, ты в своём уме? Инженер с высшим образованием, перспективный молодой человек, и… флорист без роду без племени, снимающая комнату? Ты о чём думаешь?
— Я думаю о том, что мне с ней хорошо! — голос его дрогнул от внезапной злости. — Она добрая, честная, ей не наплевать на меня!
— Добрая! — мать презрительно сморщила губы. — Собаки тоже добрые. Ты себе жизнь ломаешь. У тебя и так квартиры нет, ты снимаешь, как бомж. А ты ещё и свяжешься с такой… Она тебя на шею посадит, потом дети пойдут, а ты всю жизнь будет на её комнату и свои съёмные углы работать! Ты думал об этом?
— Мы только знакомимся, мам! Никто ни на чью шею не садится!
— Ага, знакомитесь. А потом «ой, я забеременела», и привет. Я таких историй на своём веку наслушалась. Нет, Артём. Это несерьёзно. Ты нам не пара, — сказала его мать, и каждое слово падало, как камень. — Как оказалось, она уже присмотрела ему невесту. Ольга, дочь Ларисы Петровны, помнишь? Из хорошей семьи, отец — военный пенсионер, мать — учительница. Сама работает в престижной стоматологии, администратором. Квартира у них своя, трёхкомнатная. Девушка скромная, умная. Вот с кем тебе нужно встречаться. Я уже всё обговорила с Ларисой. Вы в субботу сходите в кафе, познакомитесь.
Артём сидел, ошеломлённый. В ушах гудело. Весь его мир, тот маленький, тёплый мир с Мариной и жёлтыми хризантемами, только что был взорван изнутри. Мать говорила дальше, раскладывая по полочкам преимущества Ольги, перспективы, возможность взять ипотеку с помощью её родителей… Но он уже не слышал. Он видел только её лицо — решительное, непреклонное. Для неё он был не сыном, а проектом. Проектом, который начал отклоняться от чертежа, и его нужно было срочно вернуть на правильный путь.
— Я не пойду, — тихо сказал он.
— Как это не пойдёшь?!
— Я не пойду на свидание с Ольгой. Я встречаюсь с Мариной.
— Перестань встречаться. Это не твой уровень.
— Мой уровень — это я сам решаю! — он встал, стул с грохотом упал на пол. — Мне двадцать восемь лет, мама! Двадцать восемь! Я не мальчик!
— Пока живёшь как мальчик! — крикнула она в ответ. — Пока не устроен! И с такими связями никогда не устроишься! Я тебя растила одна, на две копейки, чтобы ты выбился в люди! А ты… ты в грязь лезешь!
Он молча вышел из кухни, стал одеваться в прихожей. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле.
— Артём! Ты куда? Мы не договорили!
— Всё договорили. Всё ясно.
— Если ты выйдешь за эту дверь сейчас, и продолжишь с ней общаться… — голос матери стал ледяным, — то можешь больше ко мне не приходить. Понял? Выбирай. Или твоя «душевная» флорист, или мать, которая всю жизнь на тебя положила.
Он замер, держа в руке шарф. Это был ультиматум. Тот самый, которого он боялся с детства. Выбор между её любовью (условной, требовательной) и своей жизнью. Он всегда выбирал первое. Чтобы не расстраивать. Чтобы не ссориться. Чтобы не остаться одному.
Но сейчас, вспоминая тёплые руки Марины и её смех, он впервые почувствовал, что один — не значит одиноко.
— Извини, мам, — тихо сказал он и вышел, хлопнув дверью.
На улице моросил холодный дождь. Он шёл, не разбирая дороги. Телефон в кармане гудел — мать. Он отключил звук. Позвонил Марине.
— Привет! — её голос был солнечным пятном в промозглой темноте. — Что ты?
— Всё нормально. Соскучился. Можно я приеду?
— Конечно. Я как раз пирог с капустой пеку, бабушкин рецепт. Будешь дегустатором.
Через час он сидел на крохотной кухне в её съёмной комнате. Пахло корицей, капустой и её духами — что-то дешёвое и сладкое. Она болтала о работе, о том, как сегодня заказали огромный букет на юбилей какому-то чиновнику, и она еле собрала его. Он смотрел на её руки, месившие тесто, на веснушки на носу, на живые, лучистые глаза. И чувствовал себя предателем. Предателем по отношению к матери, которая, несмотря ни на что, его растила. И предателем по отношению к Марине, потому что он не сказал ей о разговоре. Не сказал об ультиматуме.
Он молчал. Наслаждался этим миром, зная, что он хрупкий, как лепесток.
Конфликт нарастал постепенно. Мать не звонила неделю. Потом прислала смс: «Одумался?». Он не ответил. Встречи с Мариной стали его отдушиной, но и источником постоянной тревоги. Он боялся, что мать появится внезапно. Боялся, что Марина спросит, почему он никогда не зовёт её к себе (он придумывал отговорки про ремонт у соседей, про антисанитарию). Боялся, что она почувствует фальшь.
Однажды Марина спросила прямо:
— Артём, а твоя мама знает обо мне?
Он поперхнулся чаем.
— В общих чертах.
— А почему ты меня с ней не познакомишь? Я же не монстр.
— Она… она сложный человек. Нужно время.
— Ясно, — Марина кивнула, но в её глазах мелькнула тень. Она была неглупой. Чувствовала, что что-то не так.
Логичный поворот случился через месяц. Артём заболел. Температура, горло. Он отпросился с работы, лежал в своей съёмной квартире в бреду и тоске. Марина, узнав, примчалась после своей смены с сумкой, полной лекарств, лимонов и трав.
Она приехала без предупреждения. Он открыл дверь в спортивных штанах и растянутой футболке, с трёхдневной щетиной и мутным от температуры взглядом.
— Боже, какой ты страшный, — сказала она без всякого сочувствия, но в голосе слышалась тревога. Прошла мимо, сняла куртку, повесила на вешалку, которую сама же принесла ему пару недель назад — деревянную, в виде ветки. — Ложись. Где у тебя градусник?
Он покорно лёг. Она хозяйственно прошлась по квартире, нашла градусник в ванной, налила воды, принесла таблетки. Её движения были чёткими, привычными — видно было, что ухаживать за кем-то для неё в порядке вещей.
— Тридцать восемь и семь, — констатировала она, стряхивая градусник. — Грипп, ясное дело. На работе все кашляют. Суп есть?
— Нет.
— Йогурт?
— Кончился.
— Чем ты питался?
— Пиццей. Вчерашней.
Она вздохнула, но не стала ругать. Пошла на кухню, и вскоре оттуда потянулись звуки и запахи: стук ножа, шипение масла на сковороде, аромат лука и моркови. Он лежал и слушал. В его стерильной, безличной квартире появилась жизнь. Появился дом. На глаза навернулись предательские слёзы. Он смахнул их, сердито моргнув.
Через полчаса она принесла тарелку с простым овощным супом-пюре и ломтиком подсушенного хлеба.
— Ешь. Бабушкин рецепт от всех болезней.
Он ел, и ему казалось, что жар спадает не от таблеток, а от этой еды, от её присутствия. Она сидела на краешке дивана, пила чай и рассказывала, как сегодня в магазин привезли партию орхидей, и половина была подморожена, и ей пришлось три часа их отхаживать, заворачивая в бумагу.
— А ты что молчишь? — спросила она вдруг, положив руку ему на лоб. — Температура вроде падает. Мама твоя знает, что ты болеешь?
Вопрос, как ледяная игла. Он отвёл взгляд.
— Нет. Не знает.
— И не собираешься сказать? Артём, это же ненормально. Вы в ссоре? Из-за меня?
Он не нашёлся, что ответить. Молчание стало красноречивее любых слов. Марина медленно отняла руку.
— Понятно, — сказала она тихо. — Значит, так. Либо ты мне всё честно рассказываешь, что происходит. Либо я сейчас одеваюсь и ухожу. Я не хочу быть твоей тайной болезнью. Или твоим секретом от мамочки.
В её голосе не было обиды. Была усталость и твёрдость. Та самая твёрдость, которая позволяет выжить в одиночку в большом городе с комнатой в съёмной квартире.
И он рассказал. Всё. Про ультиматум. Про Ольгу. Про слова «ты нам не пара». Говорил срывающимся голосом, глядя в стену, чувствуя себя последним подлецом.
Марина слушала молча. Когда он закончил, в квартире повисла тишина, нарушаемая только шумом дождя за окном.
— Ясно, — наконец сказала она. Встала, собрала тарелку, отнесла на кухню. Он слышал, как включилась вода. Сердце у него упало куда-то в пятки. Вот и всё. Сейчас она уйдёт, и всё закончится. Так и надо. Так правильно.
Но она вернулась. Села обратно. Лицо у неё было сосредоточенное, будто она решала сложную рабочую задачу.
— Слушай, Артём. Я не обижаюсь. Ну, почти. Мне жаль, что ты не сказал сразу. Но я твою маму… понимаю.
Он удивлённо поднял на неё глаза.
— Понимаешь?
— Да. Она одна тебя подняла. Вложила в тебя всё. И хочет для тебя лучшего. С её точки зрения, я — не лучшее. Я это вижу. У меня нет квартиры, карьеры, связей. Я — цветочница. И я не буду делать вид, что это круто. Это тяжёлая, низкооплачиваемая работа. Но, — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза, — я не прошу тебя меня содержать. Я не собираюсь «садиться на шею». У меня есть руки, голова и своя гордость. И если ты со мной, то ты со мной такой, какая я есть. А не с призрачной Ольгой из хорошей семьи.
— Я выбираю тебя, — хрипло сказал он. — Я уже выбрал.
— Нет, — покачала головой Марина. — Ты не выбрал. Ты просто убежал от мамы. Но ты не пришёл ко мне. Ты прячешься. И это не выбор. Выбор — это когда ты готов за него отвечать. Перед всеми.
Она взяла его руку. Её пальцы были, как всегда, шершавыми и тёплыми.
— Выздоравливай. А потом… потом решим. Вместе.
Она ушла, оставив на столе пачку травяного чая и ощущение, что земля под ногами перестала быть зыбкой. Она дала ему не утешение, а точку опоры.
На следующий день, когда температура спала, он позвонил матери. Не для того, чтобы сдаться. Для разговора.
— Ты выздоровел? — спросила она сразу, и в её голосе сквозь ледяную корку пробивалось беспокойство.
— Идёт на спад. Мам, нам нужно встретиться. Поговорить. Без скандалов.
— О чём? О твоей флористке? Говорить нечего.
— Тогда я приду к тебе с ней. В воскресенье.
В трубке воцарилась мёртвая тишина.
— Ты с ума сошёл? В мой дом?!
— Это мой дом тоже. Или уже нет? Ты сказала — не приходи. Я прихожу. С человеком, который мне дорог. Хочешь — открой дверь. Не хочешь — мы уйдём.
Он сказал это ровным, спокойным голосом, который удивил его самого. Он не кричал. Не оправдывался. Просто констатировал факт.
Людмила Сергеевна тяжело дышала в трубку.
— Хорошо, — прошипела она наконец. — Приходите. Посмотрю я на эту… душевность.
Воскресный визит напоминал подготовку к казни. Марина волновалась, но старалась не показывать. Надела самое строгое платье — синее в мелкий горошек, купленное на распродаже. Собрала волосы. Купила не броский букет из скромных гербер и зелени. «Дорогие розы сейчас будут выглядеть как попытка подкупа», — сказала она.
Артём молчал всю дорогу. Рука, держащая её за пальцы, была влажной от пота.
Людмила Сергеевна открыла дверь. Безупречно одетая, с холодным, выглаженным лицом. Квартира блестела пуще обычного.
— Проходите, — сказала она, не глядя на Марину.
Знакомство было ледяным. Марина протянула цветы. «Здравствуйте, Людмила Сергеевна. Очень приятно».
— Спасибо, — мать взяла букет двумя пальцами, будто он был грязный, и поставила в пустую вазу на тумбочке. Не стала наливать воды. — Садитесь.
Они сели на диван. Мать напротив, в кресле. Осмотр длился несколько секунд. Взгляд скользнул по платью (недорогому), по рукам (работающим), по лицу (без следов дорогой косметики).
— Ну, что же, Марина. Артём говорит, вы флорист.
— Да. Работаю в цветочном магазине.
— Интересная работа. Цветочки составлять. А зарплата, наверное, не очень?
— Хватает, — спокойно ответила Марина. — На комнату, на еду, на то, чтобы помогать бабушке в деревне.
— На комнату, — повторила Людмила Сергеевна, как тогда Артёму. — А планы на будущее какие? На карьерный рост? Или так и будете… цветочки составлять?
Артём сжал кулаки, но Марина коснулась его колена, давая понять — молчи.
— Планы есть. Я коплю на курсы ландшафтного дизайна. Хочу со временем открыть своё маленькое дело. Может быть, оформлять сады, балконы. Это востребовано.
— Своё дело… на съёмной комнате, — неверие в голосе матери было густым, как масло.
— Все с чего-то начинают, Людмила Сергеевна. Ваш сын, например, начинал с чертёжной доски в институте. А теперь он инженер. Я тоже не собираюсь стоять на месте.
Ответ был достойным, без вызова, но и без подобострастия. Людмила Сергеевна слегка прищурилась.
— Вы понимаете, что Артёму нужно своё жильё? Семья? Дети? Это требует денег, стабильности.
— Понимаю. Я тоже этого хочу. И готова работать для этого. Вместе. Я не ищу в нём кошелёк, если вы об этом. Я ищу человека.
Разговор продолжался ещё минут двадцать. Мать задавала колкие, проверочные вопросы. О родителях, об образовании, о «виде на жительство» в городе. Марина отвечала честно, без прикрас, но и без унижения. Она не просила одобрения. Она просто представляла факты. Себя.
Наконец, Людмила Сергеевна замолчала. Выпила остывший чай. Посмотрела в окно.
— Ладно, — сказала она неожиданно. — Поговорили.
Это не было принятием. Это было перемирие. Временное и хрупкое.
Когда они уходили, мать сказала Артёму на пороге, уже без Марины:
— Упрямая. И неглупая. Но жизнь покажет. Не торопись, сынок. Не торопись с решениями.
Это был максимум уступки, на которую она была способна.
Эмоциональная кульминация наступила через две недели. У Марины украли зарплату. Деньги, которые она откладывала на курсы. Она сняла их с карты, положила в сумку, а по дороге домы в переполненной маршрутке сумку разрезали. Она обнаружила пропажу уже дома, в своей комнате. Не было ни слёз, ни истерики. Была тихая, безнадёжная пустота в глазах, когда она позвонила Артёму.
Он примчался. Она сидела на кровати, сжав в руках пустой кошелёк.
— Всё. Полгода копила. Всё, — повторяла она без выражения.
Он обнял её, чувствуя, как её тело дрожит от сдержанных рыданий. В этот момент он понял, что чувствует его мать. Страх. Страх перед этой городской безжалостной машиной, которая перемалывает таких, как Марина. Страх, что он не сможет её защитить. Что их общая жизнь будет цепью таких потерь и унижений.
И в тот же момент он понял нечто более важное. Он не хотел её защищать от жизни. Он хотел быть с ней в этой жизни. В любой.
— Вместе накопим, — сказал он ей в волосы. — Я помогу. Это же не конец света.
— Это для тебя не конец света, — выдохнула она. — У тебя есть запас. А у меня… у меня каждый рубль на счету. Я устала, Артём. Устала выживать.
Он остался у неё на ночь. Просто держал её за руку, пока она не уснула. А утром сделал то, о чём думал давно. Он пошёл в банк и оформил заявку на ипотеку. Не на ту трёшку, о которой грезила мать с Ольгой. На маленькую, однокомнатную квартиру в строящемся доме на окраине. Его официальной зарплаты хватало на одобрение. Это будет каморка, долг на двадцать пять лет, стройка с рисками. Но это будет их место. Их начало.
Когда он принёс предварительное одобрение из банка Марине, она сначала не поняла.
— Что это?
— Это наш шанс. Наша крыша над головой. Пусть маленькая, пусть в долгах. Но наша.
— Артём, я не смогу платить свою половину! Моей зарплаты не хватит даже на треть!
— А я и не прошу половину. Я прошу быть со мной. Помогать, как можешь. Делать там наш дом. Ты будешь платить символически, сколько сможешь. Остальное — я. Это моё решение. И мой риск.
Она долго смотрела на бумагу, потом на него. И расплакалась. Впервые за всё время — громко, безутешно, по-детски.
— Я боюсь, — сквозь слёзы сказала она. — Боюсь подвести. Боюсь, что не потяну.
— А я верю, — ответил он просто.
Он рассказал о своём решении матери по телефону. Выслушал всё: и про «финансовое самоубийство», и про «взвалить на себя чужую ношу», и про то, что «она тебя до дна разорит».
— Мама, я уже подписал заявку. Это моя жизнь. И мой выбор. Я прошу тебя только об одном — прими это. Или… или мне будет очень грустно. Но я всё равно буду это делать.
На другом конце провода долго молчали.
— Делай, — наконец сказала Людмила Сергеевна, и её голос вдруг сломался, стал старческим и усталым. — Ты взрослый. Ошибки исправлять тебе. Только… будь осторожен.
Это не было благословением. Это было отступление. Признание своего поражения. И, возможно, начало нового, более сложного понимания.
Прошло полгода. Квартира в новостройке ещё только в виде бетонных стен на экране камеры наблюдения на сайте застройщика. Артём и Марина живут в его съёмной «однушке», но теперь это их общее пространство. На подоконнике — рассада цветов, которую Марина выращивает к лету для балкона будущей квартиры. На стене — её рисунки-эскизы будущего сада на лоджии. Денег стало ещё меньше, появилась ипотека, но странным образом стало спокойнее. Есть цель. Есть общее дело.
Людмила Сергеевна звонит раз в неделю. Спрашивает про здоровье, про работу. Иногда, сквозь зуба, спрашивает: «Как Марина?». Никогда не зовёт в гости вместе. Но и не устраивает сцен. Это холодный, хрупкий мир, но это мир.
Марина поступила на вечерние онлайн-курсы по ландшафтному дизайну. Платит за них сама, откладывая с каждой зарплаты. Иногда подрабатывает, составляя букеты на дому для знакомых. Артём взял подработку — проверяет чертежи для частного бюро по выходным. Устают оба. Иногда ссорятся из-за мелочей — из-за немытой посуды, из-за перегоревшей лампочки, которую никто не спешит заменить. Бытовуха. Та самая, которой так боялась Людмила Сергеевна.
Однажды вечером, после особенно тяжёлой ссоры (он забыл про её день рождения, пока она сама не напомнила, испечённым пирогом), Марина сидела, уткнувшись лбом в стол.
— Твоя мама была права, — сказала она глухо. — Это ад. Мы устали, мы злимся друг на друга. Ипотека, работа, эта комната… Может, она видела что-то, чего мы не видим?
Артём подошёл, сел напротив. Взял её руки — всё такие же шершавые, теперь ещё и в царапинах от проволоки для каркасов букетов.
— Она видела риск. И она не ошибалась. Риск есть. Может, мы не потянем. Может, всё развалится. Но, Марина… — он поднял её подбородок, заставил посмотреть на себя. — Раньше, до тебя, я боялся всего. Ошибки, мнения мамы, будущего. А теперь я просто живу. И даже когда мы ругаемся, я знаю, за что. За нашу общую жизнь. А не за свою одинокую, идеальную, как у мамы в квартире, пустоту.
Она посмотрела на него, и в её глазах медленно растаяла ледяная корка обиды.
— Дурак, — прошептала она. — Идиот с ипотекой.
— Твоя, — ответил он.
Они помирились. Не потому, что нашли волшебное решение. А потому, что устали злиться и поняли, что сил на ссору нет — все силы уходят на то, чтобы строить эту самую жизнь, кирпичик за кирпичиком.
