Она всегда была «странной». В семье её звали «не от мира сего». В детстве, когда все лепили аккуратных снеговиков из трёх шаров, она строила ледяные замки с причудливыми башенками, которые таяли через два дня. Её первый муж, солидный адвокат, вздыхал, когда накануне Нового года она вместо того, чтобы гладить скатерть для гостей, вырезала из старой бумаги ажурные звёзды. «Зачем? Купим красивые китайские гирлянды, всё будет как у людей», — говорил он. А она смотрела на летящие с ножниц бумажные хлопья и чувствовала щемящую тоску. Потому что для неё Новый год пах мандаринами, клеем и надеждой, а не жареным гусям и разговорами о политике за правильным столом.
Он всегда был «неудобным». Его бывшая жена в сердцах называла его «большим ребёнком». Он не понимал, зачем наряжать искусственную ёлку в гостиной, если за окном стоит настоящая, живая, только её украсить — и будет волшебно. Однажды, в их первую совместную зиму, он предложил вместо шампанского с роднёй пойти в парк и покормить снегирей замерзшими ягодами. Она посмотрела на него с недоумением, как на сумасшедшего. Их брак медленно рассыпался, как рыхлый снег, под тяжестью ожиданий «нормальной жизни»: корпоративы, визиты к тёще, подарки по списку.
Их семьи распались почти одновременно. Не со скандалом, а с тихим, горьким облегчением. Они остались каждый в пустой квартире, где стены помнили смех, который был не совсем их, и тишину, которая была громче любого спора.
Они встретились случайно, в предновогодней суете, в самом непоэтичном месте — в очереди за клюквой. Его корзинка зацепилась за её длинный, самодельный шарф, связанный из пряжи несовместимых цветов.
— Простите, — пробормотал он, распутывая петельки. — Красивый шарф. Как северное сияние.
Она подняла на него глаза и увидела не вежливую улыбку, а искренний интерес.
— Спасибо, — сказала она. — Он немножко… чудной.
— Чудные вещи — самые лучшие, — ответил он, и в его глазах мелькнула такая знакомая ей одинокая искра.
Разговорились. Оказалось, живут в одном старом районе, в домах-«книжках». На прощание он, запинаясь, спросил:
— Вы не подумайте, что я странный… Но я обычно в канун Нового года иду резать снежинки и вешать их на ту самую одинокую ёлку у пруда. Если, конечно, она ещё там. Может, присоединитесь? Чтобы не так… одиноко.
Она не смутилась. Она кивнула.
В тридцатиградусный мороз они стояли по колено в искрящемся снегу у высокой, немного кособокой ели на окраине парка. Он принёс стопку бумаги и два ножичка для резки. Она — термос с имбирным чаем и тот самый плед. Они вырезали снежинки молча, сосредоточенно, а потом вешали их на ветки, где они тут же покрывались инеем и становились хрустальными. Пальцы коченели, носы краснели, но внутри у обоих горел тихий, ровный огонь. Никто не говорил «поторапливайся» или «что за ерунду ты придумал».
Потом, отогреваясь в его старой, ещё печной дачке на краю города, они сидели на расстеленном на полу матрасе, укутавшись в тот самый плед, и смотрели, как в железной печке танцуют огненные языки. Никакого телевизора с обратным отсчётом, никакого обильного стола. Были только чай, тёмный хлеб с вареньем и тишина, наполненная полным пониманием.
— Знаешь, — тихо сказала она, глядя на его профиль в свете пламени, — мой бывший говорил, что мои бумажные снежинки — это удел бедных и нелепых.
— А моя бывшая, — он улыбнулся, поправляя на ней угол пледа, — считала, что стоять у ёлки в мороз — признак незрелости. Надо быть в тёплом доме, среди людей.
— А здесь… хорошо, — прошептала она.
— Да, — согласился он. — Здесь — правильно.
Ровно в полночь он достал не шампанское, а две мандариновки, сделанные из мандаринов, которые они купили в той самой очереди. Они чокнулись простыми гранёными стаканами. Снаружи ударили морозом по стёклам, вырезая на них узоры не менее причудливые, чем их бумажные снежинки.
— С Новым годом, — сказал он, глядя на неё так, будто видел впервые и в то же время — всегда.
— С новым счастьем, — ответила она, и её глаза наполнились слезами, которые не были от горя.
Они не поцеловались в эту ночь. Они просто сидели, прижавшись друг к другу, слушая, как потрескивают в печке дрова, и чувствуя, как их одиночество, такое привычное и громкое, тихо растаяло, как снежинка на тёплой ладони. Они нашли не просто родственную душу. Они нашли свой собственный, чудной и прекрасный способ быть счастливыми. И это было самое правильное «как положено» на свете.