Остросюжетный роман по реальной жизни женщины-майора.
Остальные главы в подборке.
Мы наслаждались вкусной едой и горячими напитками в уютном шалаше на крыше дома, и майор продолжала своё повествование:
Конечно, первым же рейсом, как наказал мне иностранец, к своей бывшей начальнице я не отправилась. Для начала я хотела заехать домой и попрощаться с полковником – предупредить его по–человечески, что погощу у инспектора–кинолога какое–то время.
Во–первых, муж не должен был заподозрить меня в заговоре с итальянским акционером, который собирался подать на него жалобу в посольство уже через пару часов. А во–вторых, мне не хотелось повторять ошибок прошлого, когда я внезапно улетела к бывшей начальнице, а мой офицер, взволнованный, примчался за мной следом. Нет, нет! На этот раз всё должно было пройти мирно и как по маслу – без лишних переживаний и ненужных визитов мужа ко мне на юг страны. По моему плану он должен был вскоре уехать в санаторий по приказу министра, который, испугавшись последствий, организовал бы ему это «путешествие» где–то на полтора года.
– Вы как–то внезапно взъелись на супруга и резко решили избавиться от него, – заметил я бывшей начальнице, наслаждавшейся горячим шоколадом в нашей самодельной палатке.
– Внезапно, лейтенант, такое не бывает. Обида и страх накапливаются годами, но в какой–то момент ты больше не можешь терпеть – и взрываешься. К тому же муж был болен, и его агрессия только усиливалась. Предыдущим днём он сильно напугал меня, и я поняла: угроза моей жизни становится всё реальнее. А от угроз надо избавляться.
– «Загнанных лошадей пристреливают», не так ли? – с сарказмом спросил я.
– Не так радикально, дорогой. Пойми правильно: в санатории полковником бы занимались: лечили, заставляли отдыхать, а не работать без перерывов, кормили по диете, следили за его здоровьем. Моё решение пошло бы на пользу нам обоим.
Я кивнул, про себя сочтя её слова самооправданием предательства, но озвучивать этих мыслей не стал, лишь отпил глинтвейна из высокого стакана.
Когда я вернулась домой, полковник ещё спал. Дело было под утро, но всё ещё достаточно рано, чтобы вставать и собираться на работу. Ночная паника отступила: теперь я знала, что решение близко. К тому же больной супруг по утрам редко был агрессивным – скорее усталым и сонныи – и вряд ли причинил бы мне вред.
Я приготовила завтрак и накрыла на стол, как всегда, будто и не уходила ночью и словно мы не ссорились накануне.
– Доброе утро! – сказал муж, усаживаясь на стул.
– Взаимно, – коротко ответила я и села рядом.
– Это тебе, – внезапно протянул он мне компактную коробочку синего цвета. – Хотел подарить раньше, но потом эта история с генпрокурором… – недовольно сморщился супруг.
Молча и очень удивлённая – ведь муж крайне редко дарил подарки, – я приоткрыла коробочку. Внутри лежали красивые сапфировые серьги. Я взглянула на полковника с непониманием.
– У нас ведь годовщина скоро – двадцать лет вместе, – ответил он, чуть улыбнувшись.
– Сначала ты меня бьёшь, а потом серьги даришь? – не сдержалась я.
– «Бьёшь», дорогая, – слишком громкое слово. Я тебя уму–разуму учу, – он щипнул меня за подбородок.
– Тебе не кажется, что я достаточно взрослая, чтобы самой понимать, что к чему?
– Не кажется. Будь это так – глупостей бы не делала! – цокнул он языком и принялся за яичницу.
Я посмотрела на драгоценности в коробке, и сердце неприятно ёкнуло: я ведь готовила ему подставу. С другой стороны, подарками насилие не замолишь. И всё же… муж купил эти серьги до того, как всё произошло, а значит – думал обо мне. Или же снова заглушал вину за бесконечные измены, особенно с моими сослуживицами. В общем, всё было неясно.
– Очень изящные серьги, со вкусом, полковник, – произнесла я сквозь мучения совести и подозрения.
– Носи, моя красавица! – не отрываясь от еды, ответил он, но, заметив мою грусть, отложил вилку с ножом.
– Послушай, – начал муж, погладив меня по волосам. – Я знаю, что вчера переборщил. Со всем. Не надо было бить тебя и этого макаронника тоже. Я просто перенервничал из–за собак и крупной суммы денег, которую пришлось отдать, а тут ещё болезнь наложилась. Вот мне голову и снесло.
Я внимательно посмотрела на него и приняла извинения. Правда приносить их было досадно поздно. Да и… я знала, что всё повторится. Когда–нибудь. И тогда…
Майор отложила стакан с горячим шоколадом и развернулась к огонькам, развешанным по периметру крыши.
– Я не хотела умирать, лейтенант. Я хотела жить и дышать, и чтобы моё сердце, как эти огоньки, билось мелодией разноцветного счастья и впечатлений. У меня были планы на свою судьбу, и они должны были воплотиться в жизнь… Полковника – даже раскаявшегося – было необходимо отдалить от себя.
– Вас до сих пор мучает совесть? – спросил я, наблюдая её исповедь.
– Немного. Я ведь предала его – человека, верившего в преданность жены.
– Но он не всегда был добр к Вам и не всегда справедлив. Да и… не в тюрьму же Вы его хотели отправить. В санаторий!
– Да, дорогой, но… муж верил мне, а я за его спиной сплела заговор против него же. И от осознания этого было тяжело.
Я снова понимающе кивнул, хотя не очень понимал раскаяния бывшей начальницы. Мне казалось, что она поступила верно, выбрав свою безопасность. Да и жаль офицера мне не было, ведь он бил её. Одноко, не считая себя вправе что–либо комментировать, я просто слушал дальше.
Тем не менее, пути назад, как я уже сказала, не было, и я просто положила ладонь поверх его слегка дрожащей после вчерашних переживаний руки.
– Полковник, я тут говорила с инспектором–кинологом. Она пригласила меня к себе погостить пару дней. Ты не будешь против, если я сегодня уеду?
– А почему такая спешка?
– Она немного захворала. Ты же помнишь, через что прошла моя приёмная мама. Здоровье – не шутки: подкошенное однажды, оно даёт о себе знать всю жизнь, – приврала я ради его разрешения на мой отъезд.
– Конечно, поезжай. Присмотри за ней. Заодно серьгами похвастаешь! – заговорщически шепнул супруг, и мы захихикали.
– А ты что будешь делать без меня? Надеюсь, не любовниц своих к нам водить? – нахмурилась я.
– На любовниц деньги нужны, дорогая. А я вчера два миллиона с лишним на ветер пустил, – напомнил он.
– Лучше государству, чем твоим шлюхам!
– Лучше бы эта сумма вообще в доме осталась, – справедливо заметил супруг. – Но ничего. Сегодня я оформлю акт против твоего брата и бывшей секретарши и отнесу его в прокуратуру. Они мне возместят ущерб.
– Да из каких денег?
– Это меня не волнует. Я – основатель и куратор центра кинологии, собак из которого обманным путём оставили в залог по кредиту. Твоего братца я хочу «закрыть». Деньги мне от него не нужны. Только его «мужская честь», которая сильно пострадает, когда сокамерники узнают, чем он промышлял на свободе. А секретарша либо выплатит компенсацию, либо тоже сядет.
– У неё нет таких средств… А брат с собой покончит. Умоляю, оставь их в покое!
– Жизнь твоего драгоценного брата – это плата за искалеченную психику девушек, которых они там как ставки использовали. А где секретарша возьмёт такую сумму – меня не волнует. За неуплату я отправлю её в колонию: будет там трудиться, и присылать мне свои копейки.
– Ну, нельзя же быть таким безжалостным… – взмолилась я.
– Можно, заинька. Даже нужно. Нужно быть зверем. Ведь если ты не зверь – ты добыча.
– Но они ведь с тобой вообще никаких дел не имеют! Ни брат, ни секретарша. Как же ты можешь быть их добычей?
– Считай их будущие жертвы в моём лице и есть добыча. Если я не засажу обоих, эти жертвы обязательно появятся. Будет и мошенничество, и изнасилование… снова.
Я опустила голову, не найдя аргументов против слов супруга.
– Ты уже подумала над тем, как принесёшь извинения фермеру? – сменил он тему, от которой меня передёрнуло, и я злобно замотала головой.
– Вот с бывшей начальницей вместе и придумаете что–нибудь. Только прежде чем рот открывать – мне сообщишь! – строго скомандовал муж.
Мы продолжили завтрак в тишине, каждый погружённый в собственные мысли.
Полковник уехал на работу раньше, чем я – в аэропорт. И это было к лучшему. Я села на диван и позвонила приёмной маме, чтобы предупредить о своём приезде. Как всегда удивлённая внезапностью моего визита, она пообещала подготовить гостевую комнату.
Я собрала чемодан, уложив в него только самое необходимое. Задерживаться в гостях я не собиралась, ведь каждые выходные в центре проходили особые аджилити, ведущие к успеху в завершающем цикле. Поэтому я взяла ровно столько вещей, сколько хватило бы до субботы.
На шею повесила медальон, а в уши вставила новоподаренные серьги, которыми подолгу любовалась перед зеркалом. Муж делал редкие, но красивые подарки. Обрамлённые в серебро сапфиры красиво переливались на свету при каждом движении головы. Подарок ослеплял и был великолепен. Я не могла отказать себе в удовольствии носить его сразу – да и не должна была.
Приехав к инспектору–кинологу и разместившись в их с метрологом домике, я, как обычно, была приглашена пить мятный чай с печеньем.
– Ну, милая девочка, рассказывай, что у тебя приключилось на этот раз, – приёмная мама подула на кипяток в своей чашке.
И я рассказала ей всё: о полковнике, об итальянском акционере, о генпрокуроре и об его требовании ко мне принести извинения фермеру.
– Что именно тебе надлежит сказать? – уточнила инспектор–кинолог.
– Конкретных формулировок мне не дали. Но на публичном выступлении, перед прессой после суда над негодяем, я должна раскаяться в том, что поступила с ним не по закону: не передала его в местную прокуратуру, а бросила у её порога – без штанов.
– Так это же прекрасно, что инструкций тебе не выдали.
– Какая разница, если извиняться всё равно придётся, – раздражённо сказала я, ибо даже мысль о том, чтобы снова унижаться перед ничтожеством, приводила меня в ярость.
– Разница есть, моя хорошая. Огромная. Слово – это инструмент. Причём очень коварный. Правильно подобранное слово может пугать, разрушать и казнить без суда. А может – спасать, отвлекать и менять местами палача и жертву. Построй свою речь так, чтобы твоё «извинение» сделало фермера ещё более виноватым в глазах людей. Не тебя перед ним, а его – перед обществом. Ограничений у тебя нет, формулировок тебе не навязали – значит, твори. Возводи стену из слов так, чтобы, когда она рухнет, кирпичи посыпались на него.
– А Вы правы… – задумалась я. – Я могу повернуть ситуацию в свою пользу. И, кажется, уже знаю, как именно это сделать словом.
– Вот и умничка! – внезапно расхохоталась инспектор–кинолог. – Знаешь, ты всегда умела мстить изящно: одному пах прострелила, другому яйца на ветру простудила. Мужчинам стоит опасаться тебя.
– Им стоит опасаться не меня, – спокойно ответила я, – а причинять мне боль.
– И следующий в списке – полковник? Я правильно понимаю?
– Его санаторный «отпуск» – это не возмездие. Это мера предосторожности. Я стала бояться его слишком резких вспышек агрессии, задевающих всех и давно вышедших за пределы разумного. Мне просто страшно. Я защищаю себя от собственного мужа.
– Инстинкт самосохранения – великое чувство, спасшее человечество от вымирания, – задумчиво произнесла приёмная мама. – Но… защитив один фланг, ты ослабила другой. Если помнишь, то в нашу прошлую встречу я говорила тебе, что супруг нужен как защита при аджилити. Если что–то случится, именно он встанет горой и за тебя, и за центр.
– По расчётам итальянца я соберу нужную сумму на свою мечту примерно за полтора года. Именно столько супруг и проведёт в санатории. За это короткое время вряд ли что–то произойдёт в кинологическом центре или на собачьих играх.
– Ты не права. Полтора года – долгий срок. Иностранец уезжает, мужа ты отправляешь в «ссылку». Выходит, ты остаёшься одна. Некому будет дать совет, некому прикрыть, если всё пойдёт не по плану.
– По–Вашему, я должна терпеть тирана из–за гипотетической опасности? А если он убьёт меня раньше, чем эта опасность из теоретической станет реальной?
– Но ты прожила с ним двадцать лет. И, судя по очаровательным серьгам, он всё же поздравил тебя с годовщиной и по–прежнему любит.
Я улыбнулась, коснувшись подарка, и немного смутилась проницательности приёмной мамы.
– Это правда. Но полковник болен. Сосудистая деменция делает его непредсказуемым. Если раньше я могла хотя бы предположить, где и как он взорвётся, то теперь не могу предугадать ничего.
– Значит, от идеи с аджилити, которая мне никогда не нравилась, придётся отказаться. Ради собственной безопасности. Ты хочешь одна вести дела с партнёрами мафиозного и криминального склада, а также крутить огромные ставки, за которые игроки готовы друг друга поубивать. Ты будешь под угрозой, и центр тоже. Ты – потому что напрямую замешана. Центр – потому что узнай генпрокурор о нелегальных играх, закроет его в тот же день. Итальянский акционер – человек опытный, он ведёт дела так, чтобы минимизировать риски, зная капризы партнёров, которые с ним одной культуры. И пока есть полковник, который загрызёт любого за дело своей жизни и за свою жену, у тебя есть щит. Когда оба мужчины исчезнут – ты останешься без защиты.
– И что же мне делать? – свела я брови в огорчении, ведь инспектор–кинолог была права.
– Может, стоит выбрать честный заработок? Да, копить придётся дольше. Зато твоя жизнь будет в безопасности.
– В безопасности пока полковник не вернётся из санатория через полтора года. Что, если однажды он вспыхнет и переборщит с силой, оставив меня инвалидом? Или вообще убьёт? Собачьи игры дают мне шанс успеть собрать деньги на заграницу, где я смогу начать всё заново и, возможно, родить, пройдя дорогостоящее искусственное оплодотворение.
– Если всё так плохо с полковником, почему ты просто не уйдёшь от него? Не разведёшься? Не съедешь? Не найдёшь другого мужчину и не создашь новую семью?
– Я была в центре помощи жертвам домашнего насилия. Его руководительница прямо сказала мне, что властный мужчина вроде моего супругу не отпускает просто так. Он будет преследовать, бить, умолять вернуться, доканывать меня. Единственный способ избавиться от такого деспота – скрыться в женском убежище: уехать куда–нибудь в глушь, сменить документы, но жить в постоянном страхе, что он найдёт.
– Сомневаюсь, что человек с таким самолюбием, как твой муж, станет гоняться за тобой по всей стране. Да и когда ты ушла к министру, он всё равно тебя поддерживал и помогал, – возразила приёмная мама.
– Тогда он ещё не был болен, – ответила я. – А сейчас я не знаю, чего от него ожидать. И именно это пугает меня больше всего.
Внезапно раздался звонок телефона, оборвавший наш разговор.
Это был итальянский акционер. Он официально зафиксировал синяк на горле, юридически квалифицировав его как попытку убийства. Полковника, который из–за деменции часто был не в себе и, судя по незамедлительному заключению врачей, мог пойти на такое в состоянии аффекта или перевозбуждения, сразу же определили в ведомственный санаторий. Министр сделал это по шантажу акционера. Мужу предоставили лучшие условия проживания на полтора года и, наверняка, женщин, которые время от времени бы навещали его там, ведь последние годы он стал жутко похотлив до легкодоступных баб.
Дело было сделано, лейтенант, и дороги назад больше было не видать.
Я вернулась в столицу и продолжила заниматься тем, ради чего хотелось дышать: работой, аджилити и планированием побега за границу.
Время от времени супруг звонил домой: то плакал, то ругался, запутавшись в собственных эмоциях и не зная, кого винить в случившемся. Мстить итальянцу он не собирался, видимо, понимая и свою долю вины. Зато даже из санатория муж умудрялся работать – курировал центр и исполнял задуманное. Последнее касалось иска, поданного им в прокуратуру на моего брата и секретаршу. Началось расследование, в ходе которого было доказано, что кредит был оформлен ею с преступным умыслом по просьбе любовника, страдавшего игроманией и увязшего в долгах. А вот залог в виде служебных собак кинологического центра признали незаконным распоряжением государственным имуществом, поскольку на тот момент ищейки уже были переведены из частного сектора в государственный, а распоряжаться госимуществом никто из фигурантов права не имел.
Использование копии моего паспорта, подлог служебных документов и оформление заведомо неправомерного залога образовали совокупность преступлений: мошенничество, совершённое группой лиц по предварительному сговору. При этом брат, формально не фигурировавший в кредитных документах, был признан соучастником – как выгодоприобретатель и организатор схемы.
Ему грозила уголовная ответственность, как и секретарше, которой в итоге назначили восемь лет лишения свободы, запрет на работу в любых структурах, связанных с государственной службой, а также полное возмещение ущерба пострадавшей стороне – полковнику, основателю и куратору центра.
Помочь кому–либо из них я не могла. Дело было взято под надзор самой Генеральной прокуратуры как показательное – чтобы ни у кого впредь не возникало иллюзий, будто ведомственное имущество можно безнаказанно превратить в личный залог, а руководство – подставить под удар.
Состоялся и суд по картёжному делу фермера. Следствие квалифицировало действия всех участников как организованную преступную деятельность. Фермер предоставлял территорию для незаконных карточных игр и сексуальной эксплуатации «ставок»; его жена участвовала в сокрытии происходящего; мой брат, которого кто–то из них заложил, выступал соучастником, а бывший сержант выполнял роль ключевого процессуального рычага. Пользуясь страхом, зависимостью и юридической неграмотностью людей, он принуждал отцов девушек, проигравшихся в карты, писать расписки и заявления о том, будто именно они совершали насилие над собственными дочерьми – на случай, если те осмелятся обратиться в суд. По решению суда все участники были приговорены к срокам лишения свободы – каждый в соответствии со своей ролью и степенью вины.
Брат в общей сложности получил четырнадцать лет колонии строгого режима. Само по себе всё это звучало как смертельный приговор: жить ему, скорее всего, оставалось недолго, ведь «опущенным» приходится в тюрьме несладко. Однако тем же был наказан и бывший сержант, когда–то отправивший молоденькую меня в смешанную казарму на участь, которая теперь ждала его. Ещё меня удовлетворило решение суда по фермеру. Как организатор незаконных азартных игр, предоставлявший свой дом для преступной деятельности и сексуально эксплуатировавший женщин, он получил двадцать пять лет лишения свободы в колонии строгого режима.
Слушание было закрытым, и даже меня на него не пустили. Зато сразу после оглашения приговора собрали пресс‑конференцию – именно на ней я и должна была произнести своё «извинительное» слово. Юридический иск, поданный фермером против меня, разумеется, замяли, но по негласной договорённости с Генеральной прокуратурой я была обязана публично попросить прощения, ведь фермер «трещал» о случившемся СМИ.
Я вышла к трибуне и первым делом посмотрела на него. Негодяй сидел в клетке – ссутулившийся, сжавшийся, похожий на загнанного зверя. Он опустил глаза, будто надеяясь исчезнуть, не выдержав взгляда той, кто победила его, отомстив за всё то зло, что он причинил.
Вспышки камер били мне в лицо. Репортёры ждали покаянной речи – короткой, стыдливой, заманчивой для заголовков. В их глазах я была «офицером, перегнувшим палку», исполнителем приказа с женской прихотью, ведомой на эмоции, фигурой скандала.
Обсудить свою речь с супругом я не успела, но надеялась, что он не станет возражать, ведь полковник презирал сексуальных преступников и вряд ли встал бы на сторону фермера. Вдохнув поглубже, я заговорила в микрофон.
– Я прошу всех присутствующих задуматься над тем, что я сейчас скажу. В ходе операции по разоблачению картёжного притона мне стало известно, что фермер поощрял сексуальное насилие над ни в чём не повинными женщинами, которых все они называли ставками. Ставками, а не людьми. Эта информация выбила меня из равновесия.
Я сделала паузу, а в зале повисла тишина.
– Тогда я приняла решение, не предусмотренное законом. Я распорядилась доставить его к зданию прокуратуры демонстративно без штанов, чтобы этот насильник хотя бы чуть–чуть ощутил, что значит унижение, когда твои гениталии обнажают против твоей воли, и все, кто хочет может посмотреть на них. Закон порицает самосуд, и за него я прошу прощения.
Я посмотрела на репортёров, внимательно глядевших на меня и, казалось, начавших понимать мою мотивацию.
– Но закон – не единственная форма справедливости. Существует ещё нравственный кодекс. Негласный. Неофициальный. Тот, который не прописан в статьях, но вбит в нас с детства. Он прост: насилие над женщинами отвратительно. Использовать их как ставки в играх – бесчеловечно. Ломать судьбы ради выгоды – преступно, даже если какое–то время это удаётся прикрывать бумагами и связями, – взглянула я на сидевшего в той же клетке бывшего сержанта и ухмыльнулась его испуганным глазам.
– У справедливости два лица: юридическое и нравственное. Я посмотрела во второе, и поступила так, как подсказала мне совесть. За это я не раскаиваюсь. Спасибо.
Зал взорвался аплодисментами. Был даже свист – но не в мой адрес. Репортёры развернули камеры к клетке. Преступников снимали крупным планом, пока они прятали свои лица, прикрыв их ладонями.
Я смотрела на это зрелище и ликовала. Тогда, в тот момент, в том помещении я отомстила фермеру полностью. Да и дружку его тоже. Я растоптала их словом, хотя это они надеялись услышать от меня унижающие слова прощения.
Что касается прочих перемен того времени, то юриста нашего центра муж, к сожалению, уволил. Я лишилась отличного советника. Он был глубоко оскорблён и полностью прекратил со мной общение.
Зато… впервые в жизни, дорогой, я возвращалась домой и расслаблялась. По–настоящему. Отдыхала после рабочего дня. Никто меня не отчитывал, не контролировал, не требовал объяснений. Я даже позволила себе еду на вынос – впервые за почти сорок лет. Теперь я могла выбирать: готовить или нет, стирать сразу или дождаться выходных, с кем ужинать и как себя вести. Я была свободна. Чувство, прежде мне незнакомое. Чувство настолько восхитительное, что казалось – оно не может длиться вечно. Чувство, когда ты исполняешь собственные приказы.
***
Спасибо за внимание к роману!
Цикл книг "Начальница-майор":
Остальные главы "Приказано исполнить: Вторая грань" (пятая книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить: Под прицелом" (четвёртая книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 2)" (третья книга из цикла)
Все главы "Приказано исполнить (ЧАСТЬ 1)" (вторая книга из цикла)
Все главы - "Личный секретарь" (первая книга из цикла)
Галеб (страничка автора)