Тихий пятничный вечер был той редкой драгоценностью, которую Ольга и Алексей выкраивали из бесконечных рабочих недель. На кухне пахло свежесваренным кофе из новой, блестящей машины — их общего подарка себе на годовщину. За окном медленно сгущались зимние сумерки, а в комнате было тепло и уютно от света торшера. Ольга, закутавшись в мягкий плед, смаковала ароматный напиток. Алексей что-то возился с телефоном, изредка комментируя новостную ленту.
— Знаешь, — начала Ольга, глядя на кружащийся за окном снег. — Мне кажется, вот это и есть настоящее счастье. Тишина. Никуда не надо бежать.
— Угу, — отозвался Алексей, не отрываясь от экрана. — Главное, чтобы на работе завтра не позвонили.
Ольга хотела сказать что-то еще. Что-то важное, что она носила в себе весь день, с утра, с той минуты, когда разглядела две четкие полоски на тесте. Сердце стучало гулко и тревожно. Она собралась с духом, положила руку на еще плоский живот и открыла рот, чтобы произнести слова, которые навсегда изменят их жизнь.
В этот момент зазвонил телефон Алексея.
Он взглянул на экран, и его расслабленное выражение мгновенно сменилось на напряженно-деловое.
— Мама, — пробормотал он Ольге, уже поднося трубку к уху. — Алло, мам! Да, все в порядке. Что такое?
Ольга откинулась на спинку дивана, чувствуя, как зародившаяся было радость начинает тонуть в липком предчувствии. Валентина Петровна никогда не звонила просто так. Ее звонки всегда были похожи на телеграммы: коротко, ясно и с обязательным списком поручений.
Лицо Алексея стало каменным. Он слушал, изредка вставляя «да», «понял», «хорошо».
— Конечно, мама, — наконец сказал он виноватым тоном, который Ольга знала слишком хорошо. — Ничего, справимся. Ждем. Да, пока.
Он положил телефон на стол и потянулся за своей чашкой, избегая встретиться с ее взглядом.
— Так, — сказала Ольга тихо, распутывая край пледа. — Что случилось?
— Ничего страшного, — начал Алексей, делая глоток. — Мама с Димкой и Светкой едут к нам. Через час примерно будут.
В комнате повисла тишина, которую теперь нельзя было назвать уютной.
— Прости, что? — Ольга медленно поставила свою чашку на стол. Звон фарфора прозвучал неожиданно громко. — Куда едут? Зачем? Сегодня? Ты что, вообще с ума сошел?
— Успокойся, не драматизируй, — Алексей поднял руки в умиротворяющем жесте. — Они просто в городе по делам были, новую машину нашу хотели посмотреть. Я же в семейном чате фото выкладывал. Вот и решили заехать. Ну, по-человечески. Родственники ведь.
— Родственники, которые предупреждают за неделю! — голос Ольги дал трещину. Она встала, и плед грузной волной упал на пол. — У нас нет еды для ужина на толпу! Дом не убран! Я… я даже не в порядке! Я планировала… я хотела…
Она хотела сказать ему про тест. Сказать, что они станут родителями. Что этот вечер должен был быть особенным, только ихним. Но слова застряли в горле комом обидной, детской обиды.
— Ничего страшного, — повторил Алексей, уже раздраженно. — Уберемся быстро. Еду какую-нибудь закажем. Пиццу, суши. Что ты как маленькая? Не первый раз, в конце концов. Неудобно же отказывать.
«Неудобно отказать им. А мне неудобно?» — пронеслось в голове у Ольги.
Она посмотрела на мужа. На его ссутуленные плечи и взгляд, блуждающий где-то в стороне. Он уже мысленно там, в роли послушного сына и брата, готовящегося принять незваных гостей. Он не спросил ее. Не подумал. Как всегда.
Горячая волна отчаяния сменилась внезапным ледяным спокойствием. Это было то самое чувство, когда понимаешь, что биться головой о стену бесполезно.
— Хорошо, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — Делай что хочешь. Принимай своих родственников.
— Оль, ну не надо вот так… — Алексей сделал шаг к ней.
— Нет, все в порядке, — она перебила его, поднимая с пола плед. — Ты прав. Не первый раз. Я закажу суши на всех. На восемь персон, да? Чтоб хватило твоей дружной семье.
Она взяла свой телефон с кухонного стола, быстрыми, привычными движениями открыла приложение доставки и начала тыкать в экран, выбирая самые дорогие и сложные роллы. «Пусть платят. Или пусть давятся», — мелькнула злая мысль.
— А ты куда? — спросил Алексей, видя, что она направляется в спальню.
— Я устала, — ответила Ольга, не оборачиваясь. — Пойду полежу. Сериал у меня там новый как раз. Принимай гостей, корми их, развлекай. Ты же хозяин.
— Ольга, это несправедливо! — в его голосе прозвучали нотки настоящего гнева. — Мы должны быть вместе!
На пороге спальни она обернулась. Взгляд ее был прозрачным и пустым.
— Должны? — тихо переспросила она. — А кто должен был спросить меня? Кто должен был подумать о нашем вечере? О моих планах? Иди, Алексей. Гости скоро.
Она закрыла дверь, не захлопнув, а мягко, с тихим щелчком замка. Прислонилась к прохладной деревянной поверхности и закрыла глаза. Из гостиной доносились звуки лихорадочной уборки: гул пылесоса, звон посуды, которую Алексей спешно загружал в посудомойку.
Она подошла к тумбочке, открыла верхний ящик. Там, под стопкой носовых платков, лежал тот самый тест. Она вынула его, снова разглядывая две розовые полоски — символ будущего, которое всего час назад казалось таким ясным и светлым.
А теперь здесь, за этой дверью, был только шум предстоящего вторжения и гулкая, холодная пустота внутри. Она положила тест обратно, прикрыла ящик и легла на кровать, уставившись в потолок.
Через стену пылесос умолк. В тишине она услышала, как Алексей, уже в прихожей, нервно перебирает вешалки в шкафу, наверное, пытаясь найти место для чужих пальто.
Ольга взяла планшет, запустила сериал. Яркие картинки задвигались на экране, зазвучала музыка, но она не видела и не слышала ничего. Она была заложницей в собственном доме, ожидая, когда на пороге появятся те, для кого ее покой и ее маленькое, еще никому не известное счастье, не значили ровным счетом ничего.
А ключевые фразы вроде «две полоски» или «тест» были аккуратно вплетены в ткань повествования, создавая зацепку для будущего развития сюжета.
Звонок домофона прозвучал, как тревога. Алексей, стоя посреди прихожей, вздрогнул и бросил взгляд на закрытую дверь спальни. Оттуда доносились приглушенные звуки сериала. Он потянул воротник свитера, сделал глубокий вдох и нажал кнопку.
— Открывай, сынок, мы замерзли! — в трубке послышался властный голос матери.
В следующую минуту квартира наполнилась шумом, холодным воздухом с подъезда и гамом голосов. Первой, как всегда, вошла Валентина Петровна. Она ступила на паркет уверенно, как капитан на палубу корабля, смерила быстрым, оценивающим взглядом прихожую и, не снимая пальто, протянула Алексею щеку для поцелуя.
— Что ж вы так долго? Мы внизу пять минут звонили! — сказала она, и в ее тоне уже звучала легкая обида.
За ней, переминаясь, ввалился Дмитрий, брат Алексея, в потрепанной куртке. Он что-то буркнул в бороду, кивнул и сразу же устремил взгляд вглубь квартиры, будто высматривая что-то знакомое и необходимое.
— Привет, братан. Народ, проходи, не стесняйся. О, а я, кажись, с порога чувствую — у тебя тут опять ремонтом пахнет. Новый паркет клал? — Он потопал ногой, оценивая упругость покрытия.
Вслед за ним, обвешанная пакетами с какой-то домашней снедью, протиснулась Светлана, сестра. Ее лицо, обычно выражавшее хроническую усталость, сейчас оживилось любопытством.
— Леш, привет! А где хозяйка-то наша? — спросила она, тут же цепким взглядом отмечая пыль на торшере и пятно на зеркале.
Последними вошли муж Светланы, молчаливый и сутулый Игорь, и их пятнадцатилетний сын Костя. Подросток, не отрываясь от экрана телефона, нащупал ногой край обувной полки, скинул кроссовки, не развязывая шнурков, и в носках прошел в гостиную, сразу плюхнувшись на диван.
— Костя, осторожно, диван новый! — автоматически вырвалось у Алексея.
— Ничего с ним не будет, — отмахнулась Светлана, уже снимая пальто и вешая его на спинку стула, хотя свободные вешалки болтались рядом. — Ой, и правда, какой мягкий. Дорогой, наверное?
Алексей, чувствуя, как его бросило в жар, засуетился.
— Мам, давай я тебе помогу, сними пальто. Дима, проходи. Свет, оставь пакеты на кухне.
— Да ладно, сама, сама, — сказала Валентина Петровна, но позволила сыну помочь. Ее глаза продолжали сканировать пространство. — А где, собственно, Ольга? Не встречает гостей? Не здоровается?
Вопрос повис в воздухе. Все на мгновение замолчали, уставившись на Алексея. Из спальни доносился приглушенный смех за кадром.
— Она… она не очень хорошо себя чувствует, — выдавил наконец Алексей. — Голова болит. Прилегла немного. Не беспокойте ее, пожалуйста.
— Голова! — фыркнула Светлана, направляясь на кухню. — У всех голова болит, когда родня приезжает. Это классика.
Валентина Петровна молча проследовала за ней, и Алексей, обреченно, поплелся следом. На кухне его ждало новое испытание. Дмитрий уже успел открыть холодильник и, облокотившись на дверцу, изучал содержимое.
— Пивасика чего-то не вижу, братан. А для гостей-то что? Сок да минералка? — Он с явным разочарованием захлопнул дверцу.
— Я… я не успел сбегать в магазин, — оправдывался Алексей, чувствуя себя школьником, забывшим выучить урок. — Мы ведь не знали…
— Ничего, — перебила мать, водружая на стол свой огромный термос и контейнеры с пельменями и салатом. — Я, как всегда, все с собой привезла. Знаю я ваши «заказы». Суши, пицца… Здоровой еды ни грамма. А это что?
Она указала на большую картонную коробку, стоявшую на столе — заказ из ресторана.
— Это… Оля суши заказала. Чтобы быстрее, — тихо сказал Алексей.
Светлана, уже успевшая заглянуть во все шкафчики, приподняла крышку коробки и скривила губы.
— У-у-у, роллы за триста рублей за штучку. Богато живем. А пельмени домашние, которые мама три часа лепила, теперь не нужны, да?
— Конечно, нужны! — Алексей засуетился еще сильнее. — Давайте все на стол, всего попробуем. Спасибо, мама.
— Не за что, — сухо ответила Валентина Петровна. — Я всегда о семье думаю. В отличие от некоторых.
Она подчеркнуто громко начала расставлять тарелки, звеня посудой. Костя, привлеченный запахом еды, зашел на кухню, ткнул пальцем в один из роллов.
— А это что за фигня? Сырая рыба? Фу. У вас есть чипсы?
— Иди посмотри в шкафу в гостиной, — сдавленно сказал Алексей.
Валентина Петровна наконец села во главе стола, будто занимая законный трон. Остальные расселись вокруг. Создавалось впечатление, что не хватает только одного человека, и это создавало невыносимое, гнетущее напряжение.
— Ну что ж, — сказала свекровь, разложив салфетку на коленях. — Раз уж хозяйка не соизволила выйти, начнем без нее. Алексей, разливай. И рассказывай, как жизнь, как работа.
Алексей пытался рассказывать что-то о проекте на работе, но его постоянно перебивали. Дмитрий жаловался на съемную квартиру и алчных арендодателей, каждый раз бросая многозначительные взгляды на брата. Светлана делилась сплетнями о соседях, щедро сдабривая их язвительными комментариями. Игорь молча уплетал пельмени. Костя, найдя пакет с чипсами, громко хрустел ими, уткнувшись в телефон.
Атмосфера была тяжелой, фальшивой. Все говорили, но никто не слушал. И все избегали главной темы — закрытой двери в конце коридора. Пока Светлана не положила вилку с театральным вздохом.
— Ну и еда, конечно. Половину денег на ветер выбросили. За эти роллы, я посчитала, можно было купить три килограмма нормальной курицы и накормить семью на неделю. А вы как думаете, мам?
— Я думаю, что с деньгами у наших детей обращаться не научились, — сказала Валентина Петровна, отпивая из чашки чая, который принесла в своем термосе. — Машину одну купили, сейчас, гляди, на другую копят. Для себя. А семье, родне помочь — это им даже в голову не приходит. Эгоизм чистый.
Алексей покраснел и опустил глаза в тарелку. Он чувствовал, как по его спине ползут мурашки стыда и беспомощной злости. Злости не на них, а на себя. И на Ольгу, которая сидит там, за дверью, и оставляет его одного под этим шквалом.
— Мама, ну что ты… — пробормотал он.
— Что «что я»? Правду говорю. Ты посмотри на Диму! Семья, двое детей, в чужой конуре ютится. А вы тут паркет новый стелите и сырую рыбу трескаете. Совесть есть?
Дмитрий мрачно ковырял вилкой в салате, делая вид, что не слышит. Но его поза — ссутуленные плечи, опущенная голова — была красноречивее любых слов.
В этот момент дверь в спальню тихо открылась.
Все разом замолкли и повернули головы. На пороге стояла Ольга. Она была в старом, потертом домашнем халате, волосы слегка растрепаны. На лице — выражение отстраненного, почти сонного спокойствия. Она медленно прошла на кухню, к раковине, налила себе стакан воды, не глядя ни на кого.
— О! Красавица наша очнулась! — первая нарушила тишину Светлана. — Голова прошла? Или сериал закончился?
Ольга не ответила. Она сделала глоток воды, поставила стакан и обвела взглядом стол, уставленный ее суши и привезенными с собой контейнерами. Ее взгляд скользнул по лицам родственников, задержался на растерянном лице мужа.
— Приятного аппетита, — произнесла она нейтрально и повернулась, чтобы уйти.
— Ольга, постой, — властно сказала Валентина Петровна. — Раз уж вышла — садись с семьей. Поешь с нами. Некультурно как-то.
Ольга остановилась. Медленно повернулась. В ее глазах, наконец, вспыхнула искра — не гнева, а ледяного, презрительного вызова.
— Спасибо, не хочу. Я уже поужинала, — сказала она четко. — А вы не стесняйтесь. Чувствуйте себя как дома.
И с этими словами она вышла из кухни. Но на этот раз она направилась не в спальню, а в гостиную, села в кресло у окна, подобрала под себя ноги и взяла планшет. Она снова включила свой сериал. Звук был приглушенным, но его было достаточно, чтобы на кухне все поняли: она здесь, она их слышит, и ей абсолютно все равно на их неодобрительные взгляды и шепот.
Скандал, который тлел все это время, теперь получил кислород. Лицо Валентины Петровны стало багровым.
— Вот видишь! — шикнула она на Алексея, указывая подбородком в сторону гостиной. — Видишь, как она с нами обращается? Как с прислугой! Ты после этого еще будешь говорить, что я не права?
Алексей молчал. Его взгляд метнулся от разгневанного лица матери к спокойной спине жены в кресле. Он сидел между двух огней, и оба жегли его дотла. А гости, почуяв драму, на время притихли, с жадным любопытством ожидая продолжения.
Тишина, воцарившаяся на кухне после ухода Ольги, была густой и взрывоопасной. Даже Костя на время оторвался от телефона, почуяв, что атмосфера накалилась до предела. Валентина Петровна медленно положила вилку на тарелку. Звон посуды прозвучал зловеще четко.
— Нет, — сказала она ледяным тоном, обращаясь не к кому-то конкретно, а ко всем сразу. — Так больше продолжаться не может. Я такого отношения не потерплю.
— Мам, ну давай не будем… — начал Алексей, но его голос прозвучал слабо и неубедительно.
— Молчи, Алексей! — резко оборвала его свекровь. — Ты уже все допустил. Допустил, чтобы твоя жена показывала мне, твоей матери, такое неуважение. Сидит, как королева, показывает всем видом, что мы ей мешаем. В собственном доме мужа!
— Она просто устала, — пробормотал Алексей, глядя на свои руки. — У нее работа сложная.
— У всех работа сложная! — вступила Светлана, смакуя момент. — У меня, между прочим, двое детей, и я никому не показываю своего настроения, когда родня приезжает. Надо уметь держать лицо. А она что? Надулась и ушла. Прямо как в том сериале, помнишь, мам, где невестка…
— Я не про это, — Валентина Петровна отрезала жестом. Ее глаза сузились. Она отодвинула стул и встала. — Я не про ее характер сейчас. Я про другое. Про то, что в этой семье напрочь забыли про взаимовыручку. Про то, что здесь думают только о себе.
Она вышла из-за стола и направилась в прихожую. Все переглянулись.
— Мама, куда ты? — спросил Алексей, но она его проигнорировала.
В прихожей Валентина Петровна остановилась возле большого встроенного шкафа. Она взялась за ручку одной из нижних створок, где обычно хранилась обувь и бытовая химия.
— У вас тут, наверное, даже нормальных гостевых тапочек нет, — громко сказала она, будто обращаясь к Алексею, но так, чтобы слышала Ольга в гостиной. — Все для себя, любимых.
Она открыла створку. Внутри, среди коробок с запасными лампочками и банок с краской, стояла большая, яркая картонная коробка с логотипом известной бытовой техники. Она была аккуратная, чистая, явно новая и еще не распакованная.
Валентина Петровна замолчала. Она наклонилась и вытащила коробку на свет. Все с кухни замерли, наблюдая. Даже Ольга в гостиной обернулась, хотя лицо ее оставалось непроницаемым.
— Что это такое? — спросила свекровь, и в ее голосе прозвучала опасная, хищная нотка.
Алексей побледнел. Он вскочил из-за стола и засеменил за матерью.
— Мам, не трогай, пожалуйста. Это… это просто вещь.
— Я вижу, что вещь, — медленно сказала Валентина Петровна, поворачивая коробку в руках и читая крупные буквы на английском. — «Капучинатор премиум-класса». Ой, простите, мое необразованность. Кре-ма-тор. Для кофе. И чтобы пенку взбивать.
Она прочитала ценник, который Алексей забыл или не успел оторвать. Цифра была круглой и очень внушительной.
В кухне повисла мертвая тишина. Потом Светлана тихо присвистнула.
— Ничего себе! На какие шиши? Это ж ползарплаты Димы!
Дмитрий мрачно встал и подошел поближе, разглядывая коробку, как следователь улику.
— Да уж, — хрипло проговорил он. — Вон у нас стиральная машинка третий год на ладан дышит, скрипит, как немазаная телега. А тут… кофеюшку взбивать. Красиво жить не запретишь.
— Алексей, — голос Валентины Петровны дрожал уже не от гнева, а от чего-то более страшного — от глубокой, ледяной обиды и разочарования. — Ты это видишь? Ты понимаешь?
— Мама, это не совсем так… — начал он, но она перебила его, тыча пальцем в злополучную коробку.
— Как не так?! Я тебя растила одна, на две работы ходила, чтобы ты в кроссовках не из секонда ходил! Чтобы у тебя все было! И что я вижу? Ты с женой деньги, которые, я не сомневаюсь, немалые, тратишь на какую-то блажь! На игрушку! В то время как твой родной брат с детьми в съемной квартире живет, где потолок течет! У тебя совесть есть?!
Алексей стоял, опустив голову. Он чувствовал на себе тяжелые, осуждающие взгляды брата, сестры, молчаливого Игоря. Он чувствовал горящий взгляд матери. И где-то за спиной — невидящий взгляд жены. Ему хотелось провалиться сквозь землю.
— Мы… мы копили, — беззвучно выдохнул он. — Это наш общий подарок… на годовщину.
— Подарок! — Светлана фыркнула. — Себе любимым. А почему бы, кстати, не подарить что-то маме? У нее же день рождения был месяц назад. Вы ей что подарили? Коробку конфет за триста рублей? Я помню.
— И не напоминай, — мрачно сказала Валентина Петровна, все еще не выпуская из рук коробку с крематором. — А мои золотые сережки, которые после их прошлого приезда пропали? Тоже помнишь? Маленькие, с жемчужинками. Бабушка твоя мне их отдала. Исчезли, будто сквозь землю провалились.
Ольга, услышав это, медленно поднялась с кресла. Ее лицо оставалось спокойным, но в глазах вспыхнул холодный огонь.
— Светлана, — тихо, но очень четко произнесла свекровь, глядя прямо на Алексея. — А ты не находишь, что в этой семье стало слишком много тайн и слишком мало честности? Ты не находишь, что здесь кто-то очень эгоистично распоряжается общими ресурсами?
— Я нахожу, мама, — быстро откликнулась Светлана. — Сплошной эгоизм. И неблагодарность.
— Мама, хватит! — вдруг крикнул Алексей. Это был не гневный, а отчаянный крик. — Отстань от нас! Отстань от этой коробки! Это наше!
Он шагнул к матери и попытался выхватить у нее крематор. Но Валентина Петровна, ошеломленная такой неслыханной дерзостью, отпрянула и сильнее прижала коробку к груди.
— Наше? — зашипела она. — Твое — это то, что я тебе дала! Жизнь дала! А это… это плод твоего неблагодарного сердца! Ты думаешь только о себе и об этой… этой…
Она не успела договорить. В проеме между прихожей и гостиной появилась Ольга. Она стояла прямо, плечи расправлены, руки вдоль тела. Она посмотрела сначала на свекровь, сжимающую в руках ее нераспакованный подарок, потом на мужа, который стоял, сломленный и жалкий, потом обвела взглядом остальных.
— Валентина Петровна, — сказала она на удивление тихим и ровным голосом. — Отдайте, пожалуйста, мою вещь.
Ее тон был настолько спокойным, настолько лишенным эмоций, что это прозвучало страшнее любого крика. Все замерли, включая саму свекровь. Наступила та самая, звенящая тишина перед бурей, когда воздух становится густым и трудно дышать. Искра, тлевшая весь вечер, упала на бочку с порохом.
Тихий, ледяной голос Ольги повис в воздухе, как острый нож, замерший в высшей точке перед ударом. Все застыли. Даже Костя, до этого момента погруженный в свой телефон, поднял голову и уставился на тетку широко раскрытыми глазами. В его подростковом мире редко встречалось такое откровенное, безоружное противостояние.
Валентина Петровна первой опомнилась. Ее пальцы, впившиеся в картонную коробку, разжались на мгновение, но тут же снова сомкнулись, будто рефлекторно защищая добычу. Она медленно повернулась к Ольге. На ее лице смешались изумление, гнев и что-то похожее на триумф. Наконец-то невестка вышла из тени и показала свое истинное лицо — наглое и неуважительное.
— Твою вещь? — свекровь растянула слова, давая им набрать вес и ядовитость. — Твою? Интересно. А на какие это деньги куплена «твоя вещь»? На твои личные? Или на общие, семейные? Те, что мой сын зарабатывает.
Алексей сделал шаг вперед, пытаясь встать между двумя женщинами, но его движение было вялым и запоздалым.
— Мама, Оль, давайте успокоимся… — начал он.
— Молчи, Алексей! — одновременно бросили ему Ольга и Валентина Петровна. Он отпрянул, словно от огня.
— Я спрашиваю, — продолжила свекровь, не отрывая взгляда от Ольги. — Чьи это деньги? Потому что если общие, то это уже не только твоя вещь. Это вещь семьи. И семья — это не только вы двое. Это и мы. И мы имеем право голоса, если видим безумное расточительство, когда у родного брата дети в нужде!
Дмитрий мрачно крякнул, поддерживая мать. Светлана же, поджав губы, наблюдала, как хищная птица, готовая в любой момент вступить в бой.
Ольга не двигалась с места. Ее спокойствие было пугающим. Она не кричала, не жестикулировала. Она просто стояла и смотрела.
— Деньги, Валентина Петровна, — произнесла она четко, отчеканивая каждое слово, — это деньги, которые Алексей и я зарабатываем вместе. На наш общий бюджет. На наш общий дом. В который нас, как я помню, никто не приглашал сегодня. И в котором никто, кроме нас двоих, не имеет права решать, что «безумное расточительство», а что — нет.
— Ой, какая независимая! — ехидно вклинилась Светлана, не выдержав. — Общий бюджет, общий дом… А на практике-то как? На практике получается, что ты свою зарплату тратишь на свои штучки, типа этого… крематора, а Лешины деньги идут на коммуналку, еду и прочее? Удобная позиция.
— Света, ты вообще о чем? — в голосе Ольги впервые прорвалось раздражение.
— А о том, что в браке все должно быть общее! — Светлана встала, опираясь руками о стол. — И мысли общие, и деньги общие, и заботы общие! А у вас что? Ты сидишь, кино смотришь, а муж твой тут извивается, как уж на сковородке, потому что не знает, как нас принять и маму успокоить! Это называется «общий дом»? Это называется «я — хозяйка»? Ты даже пельмени разогреть не удосужилась!
Ольга медленно перевела взгляд на золовку. В ее глазах не было ненависти. Было что-то худшее — презрение и усталость.
— Я не обязана разогревать пельмени для людей, которые приехали без предупреждения и без приглашения, — сказала она просто. — Я заказала еду. На свои, если вам так интересно, деньги. Своей картой. Чтобы вас накормить. Большего от меня в этой ситуации требовать просто нагло.
— Нагло?! — взвизгнула Валентина Петровна. Коробка с крематором задрожала в ее руках. — Это ты говоришь мне про наглость? Ты, которая годами вытирает об нас ноги? Ты, которая украла у меня золотые серьги!
В комнате стало тихо. Даже дыхание замерло. Старое, забытое всеми обвинение, вытащенное на свет, прозвучало как взрыв.
Алексей остолбенел.
— Мама, что ты несешь? Какие серьги?
— Те самые, с жемчужинами! Бабушкины! — слезы обиды и гнева блеснули в глазах свекрови. — Пропали после ихнего прошлого визита! Я точно помню, одела их, когда к вам ехала. А дома заметила, что нет. Искала везде. Они были мои самые любимые!
Ольга закрыла глаза на секунду. Казалось, она считает до десяти внутри себя. Когда она открыла их снова, в них был только лед.
— Валентина Петровна, — голос ее стал тише, но от этого каждое слово врезалось в сознание острее. — Я ваших сережек не брала. Мне они не нужны. У меня свои есть. И даже если бы не было — я бы не взяла. Это во-первых. Во-вторых, — она сделала шаг вперед, и свекровь невольно отступила на шаг, — отдайте мне мою коробку. Сейчас же.
— Не отдам! — уперлась старуха, прижимая крематор к груди. — Это не твое! Это семейное! И семья решит, что с этим делать!
— Что с этим делать? — Ольга усмехнулась, и это был сухой, безрадостный звук. — Вы хотите решить? Хорошо. Давайте решим. Это — подарок. Подарок вашего сына мне. На нашу десятую годовщину свадьбы. Которую вы, как обычно, проигнорировали, потому что в тот день у Светы, кажется, котенок заболел, и ей срочно понадобилась ваша помощь.
Алексей смотрел на жену, и по его лицу было видно, как в нем борются ужас и какое-то странное, запоздалое облегчение. Правда выходила наружу.
— Алексей сам выбрал и купил его, — продолжала Ольга, не глядя на мужа. — Своей картой. Своей премии. Он хотел сделать мне приятное. Потому что он — мой муж. А это — наш дом. И наши деньги. И наши решения. И вы, вся ваша толпа, со своими вечными проблемами, обидами и непрошеными советами, вы здесь никто. Вы — гости. Которых не ждали. Которые сели за чужой стол и считают чужие деньги.
Она протянула руку. Ладонь была открытой, steady, без дрожи.
— Последний раз. Отдайте.
Наступила пауза, которую можно было резать ножом. Валентина Петровна, багровая от ярости и унижения, метнула взгляд на сына.
— Алексей! Прикажи ей замолчать! Скажи, что это все неправда!
Но Алексей молчал. Он смотрел в пол, и его плечи были ссутулены под невыносимой тяжестью выбора. Выбора между матерью, которая его родила, и женой, с которой он прожил десять лет.
Его молчание было красноречивее любых слов. Свекровь все поняла. Ее лицо исказилось гримасой такой боли и гнева, что стало страшно.
— Так-так… — прошипела она. — Понятно. Сыночек уже не мой. Он — ее. Куплен и продан. Ну что ж…
Она не закончила. Вместо слов она с силой швырнула картонную коробку на пол. Удар был оглушительно громким в тишине квартиры. Коробка угодила в угол, смялась, и из нее послышался треск — хрупкий, звонкий звук разбитого стекла или пластика.
Все вздрогнули. Ольга не отвела взгляда от свекрови. Только ее губы чуть заметно дрогнули.
— Вот, — сдавленно сказала Валентина Петровна, и в ее голосе вдруг появились слезы — слезы бессильной ярости. — Получай свою «вещь». Насладись. Можешь теперь пенку взбивать и думать, как ты прекрасна и как ты нас всех победила.
Она обернулась, схватила со стула свое пальто и, не глядя ни на кого, пошла к выходу.
— Мама, подожди! — крикнула Светлана, бросая на Ольгу уничтожающий взгляд. — Я с тобой! Игорь, Костя, собирайтесь! В таком доме и минуты больше не останусь!
Началась сумятица. Дмитрий, мрачно молчавший все это время, тяжело вздохнул, бросил на брата взгляд, полный чего-то среднего между жалостью и презрением, и потянулся за своей курткой.
Алексей стоял посреди этого хаоса, словно парализованный. Он смотрел то на скомканную коробку в углу, то на спину уходящей матери, то на неподвижное лицо жены.
Ольга наконец опустила руку. Она повернулась и медленно пошла к разбитому подарку. Она присела на корточки и осторожно приподняла картонную створку. Внутри, среди обломков пластика и пенопласта, лежал блестящий, хромированный корпус крематора. Сквозь прозрачное окошко был виден треснувший кувшин.
Она не плакала. Она просто смотрела на это. На символ сломанного вечера. Сломанного подарка. И, возможно, сломанного чего-то гораздо большего. Воздух в квартире был пропитан ядом, и не было видно ни одного чистого, здорового места, куда можно было бы сделать вдох.
Присев на корточки у разбитого крематора, Ольга на мгновение выпала из реальности. Звон посуды, возня в прихожей, приглушенные ругательства — все это слилось в отдаленный гул, словно она опустила голову под воду. Перед глазами плавали осколки. Не только пластиковые. Осколки десяти лет жизни. Осколки того доверия, с которым она когда-то входила в эту семью, наивно веря, что станет своей.
Она ткнула пальцем в треснувший кувшин. Острый край кольнул кожу, и на подушечке выступила крошечная алая капля. Физическая боль была такой ясной, такой простой. Гораздо проще, чем та свалка из обид, претензий и молчаливого предательства, что клокотала у нее внутри.
— Иди, мама, иди… Не переживай, она просто истеричка, — доносился из прихожей сиплый шепот Светланы. — Он ее в руках не держит, вот она и зазналась. Сама виновата.
Эти слова, словно последняя капля, переполнили ту самую, невидимую чашу. Та чаша, что годами наполнялась косыми взглядами за праздничным столом, «добрыми» советами о том, как надо готовить, убирать и рожать, фразами «а вот я на твоем месте…». Чаша, в которой тонули ее попытки отстоять свои границы, растворившись в улюлюканье про «обидели маму». Чаша, которую сегодня наполнили до краев: внезапным визитом, презрением к ее еде, обыском ее шкафа и вот этим — этим актом бессмысленного вандализма над вещью, которая символизировала нечто хорошее между ней и мужем.
Ольга медленно поднялась. Колени дрожали, но она выпрямила спину. Она обернулась. В прихожей царила суматоха. Валентина Петровна, с лицом, искаженным обидой, натягивала пальто, делая это с таким пафосом, словно облачалась в траурные одежды. Дмитрий и Игорь уже стояли в дверях. Костя, наконец оторвавшись от телефона, с интересом наблюдал за спектаклем. Светлана что-то яростно нашёптывала матери на ухо, бросая на Ольгу ядовитые взгляды.
Алексей стоял между ними всеми, посередине коридора. Его лицо было серым, бесцветным. Он протянул руку в сторону матери, но та демонстративно отвернулась. Он посмотрел на Ольгу — и в его глазах она прочитала не поддержку, не гнев, а панический, животный ужас перед тем, что он натворил, и перед тем, что сейчас произойдет.
И этот взгляд стал тем спусковым крючком, который сорвал с места все предохранители.
— Стойте, — сказала Ольга. Голос ее прозвучал негромко, но так, что все замерли. Даже Светлана оборвала свой шепот.
Ольга сделала шаг из гостиной в коридор. Она не шла на них. Она просто вышла на открытое пространство, став центром этого абсурдного круга.
— Вы все так спешите? — спросила она, и в ее тоне не было ни злости, ни истерики. Была ледяная, почти клиническая констатация факта. — Испортили вечер, разбили вещь, наговорили гадостей — и на выход? Как удобно. Как всегда.
— Ольга, прекрати… — начал Алексей, но она даже не посмотрела на него.
— Нет, Алексей. Я молчала десять лет. ДЕСЯТЬ ЛЕТ. — Ее голос окреп, но не закричал. Он набрал металлическую плотность. — Я молчала, когда твоя мать в первый же день после нашей свадьбы переставила всю мебель на кухне, потому что я «неправильно ее расставила». Молчала, когда она называла мою работу «девчачьим сидением в офисе», а твое — «настоящим мужским делом». Молчала, когда Светлана за моей спиной рассказывала всем, что ты женился на мне, потому что я «залетела», хотя это была чушь. Молчала, когда Дмитрий регулярно «одалживал» у тебя деньги, которые никогда не возвращал, а потом жаловался, что мы мало помогаем семье.
Она обвела взглядом каждого. Валентина Петровна замерла с недоверчиво-оскорбленным выражением лица. Светлана покраснела. Дмитрий угрюмо смотрел в пол.
— Я думала, что если буду терпеть, быть удобной, не раскачивать лодку, — Ольга горько усмехнулась, — то меня когда-нибудь примут. Поймут, что я тоже человек. Что у меня есть чувства, границы, свое мнение. Но я ошиблась. Вас устраивала только одна роль для меня — роль безмолвной служанки. Которая должна стряпать, убирать, улыбаться и финансировать ваши вечные проблемы. А сегодня… сегодня вы перешли все границы. Вы ворвались в мой дом без спроса. Обшарили мои вещи. Обвинили меня в воровстве. Разбили то, что было для меня важно. И все это — с молчаливого одобрения моего мужа.
Она наконец посмотрела на Алексея. И в этом взгляде не было уже ничего, кроме усталого разочарования.
— Ты не мужчина, Алексей. Ты — мамин мальчик. Который боится маминого гнева больше, чем боли жены. Который всегда выбирает путь наименьшего сопротивления: «Не волнуй маму», «Уступи сестре», «Помоги брату». А я? А я всегда была на последнем месте. После мамы, после Светы, после Димы, после их детей, после работы, после футбола. Мои планы, мое утомление, мое желание просто побыть с тобой наедине — все это ничего не стоило.
— Это неправда! — вырвалось у Алексея, но в его протесте не было силы, только виноватая слабость.
— Правда, — отрезала Ольга. — И знаешь, что самое смешное? Сегодняшний вечер должен был быть особенным. Не из-за машины. Я хотела тебе сказать кое-что. Что-то очень важное. Я носила эту новость в себе весь день, как драгоценность, боялась сглазить. Ждала момента, когда мы останемся одни, в тишине. Я думала, ты обрадуешься.
Она сделала паузу. В квартире стояла гробовая тишина. Все, даже разгневанная свекровь, смотрели на нее, затаив дыхание.
— А вместо этого получила звонок о том, что через час здесь будет цирк. И ты, не моргнув глазом, этот цирк одобрил. Поставил под сомнение все. И сейчас, глядя на тебя, на всех вас, я впервые задумалась — а надо ли оно мне? Это? Все это?
Она положила руку на еще плоский живот. Жест был не драматический, а скорее бессознательный, защитный.
— Потому что я беременна. Да, вот такая новость. Тот ребенок, о котором мы с тобой так долго говорили. Он есть. И сейчас, глядя на эту комнату, полную злобы и неуважения, слушая, как мою будущую семью называют «нахлебниками» и «эгоистами»… Я не знаю, Алексей. Я не знаю, хочу ли я рожать в эту «дружную семью». Хочу ли я, чтобы мой ребенок рос в атмосфере, где бабушка имеет право унижать его мать, а отец не имеет мужества его защитить.
Слова, словно мощный разряд тока, прошли через всех присутствующих.
Валентина Петровна ахнула, схватившись за грудь. Ее гневное лицо вдруг исказилось совершенно новой гримасой — шока, замешательства и прорезавшейся сквозь обиду жадной надежды. «Внук…»
Светлана остолбенела, ее рот приоткрылся. В ее глазах мелькнуло что-то быстрое и недоброе — зависть? Досада? Она первой пришла в себя и тут же, рефлекторно, перевела все в привычное русло.
— Вот видишь, мама! Видишь! Она это специально! Сознательно довела тебя, зная про ребенка! Чтобы потом манипулировать! «Ой, вы меня довели, у меня выкидыш будет!» Классика!
Но даже ее голос прозвучал неуверенно, фальшиво.
Дмитрий смотрел на брата с каким-то странным сочувствием. Игорь кашлянул. Костя уставился на теткин живот с нескрываемым любопытством.
Алексей… Алексей выглядел так, словно его ударили обухом по голове. Все краски сбежали с его лица, оставив мертвенную бледность. Глаза стали огромными, растерянными, детскими. Он несколько раз открыл рот, но не издал ни звука. Его взгляд метнулся с живота жены на лицо матери, потом обратно. Вся его вселенная, состоящая из попыток угодить всем, рухнула в одно мгновение. Теперь нужно было выбирать по-настоящему. И от этого выбора зависело все.
— Оль… — наконец прохрипел он. — Почему… Почему ты не сказала?
— Когда, Алексей? — ее голос сорвался в шепот, полный неизбывной усталости. — Когда ты дал мне сказать? В перерыве между звонком маме и заказом суши? Или пока ты судорожно убирался, готовясь к их приему? Или, может, сейчас, под их осуждающие взгляды и обвинения в воровстве? Извини, но момент был испорчен. Безвозвратно.
Она опустила руку с живота и вздохнула. Казалось, вместе с этим признанием из нее вышла последняя сила.
— Так что да. Поздравляю, вы добились своего. Вы не просто испортили вечер. Вы поставили под вопрос все наше будущее. Надеюсь, вы довольны. А теперь — прошу, уйдите. Из моего дома. Все.
Слово «беременна» повисло в воздухе тяжелым, незваным гостем, который одним магом смел все предыдущие претензии и обиды, но не принес облегчения. Оно лишь заморозило сцену, превратив каждого в немую статую с гримасой шока на лице.
Первой шевельнулась Валентина Петровна. Рука, которая еще секунду назад судорожно сжимала воротник пальто, медленно опустилась. Ее взгляд, полный ярости и непрощенной обиды, метнулся на живот Ольги, потом на бледное, потерянное лицо сына, и в нем что-то надломилось. Твердая кора властности и гнева дала трещину, и сквозь нее проглянуло что-то человеческое, испуганное и жадное.
— Внука… — прошептала она, и голос ее сорвался, стал сиплым. — Ты… ты лишаешь меня внука? Алексей, ты слышишь?!
Это был уже не крик тирана, а вопль раненого животного. Но даже в этом вопле сквозил старый, привычный механизм манипуляции — перевести стрелки, сделать виноватым другого, в данном случае — Ольгу, которая «лишает».
Алексей, казалось, не слышал матери. Он был полностью сосредоточен на жене. Его рот беззвучно шевелился. Глаза, широко раскрытые, обездвиженные шоком, медленно наполнялись целой бурей чувств: сначала недоверие, потом ослепительная, дикая вспышка надежды и радости, которую тут же накрыла черная, холодная волна осознания всего сказанного Ольгой. «Не хочу рожать в эту семью». Радость и ужас боролись в нем, не находя выхода.
— Ольга… — наконец выдавил он, сделав шаг к ней. Его рука дрожа протянулась, но повисла в воздухе, не решаясь коснуться. — Это… это правда? Правда?
Ольга не ответила. Она просто смотрела на него, и в ее взгляде не было ни подтверждения, ни отрицания. Была только бесконечная усталость и та стена, которую она выстроила за этот вечер и которая теперь казалась неприступной.
Этой паузы хватило, чтобы Светлана оправилась от первоначального ошеломления. Ее мозг, всегда настроенный на поиск выгоды и доминирование, быстро переработал информацию. Шок сменился холодным, стремительным расчетом. Беременность меняла все. Теперь открытая война стала опасной. Но и отступать, признавать свою неправоту — невозможно. Нужно было перехватить нарратив.
— Ну конечно правда! — сказала она громко, и в ее голосе вновь зазвучали знакомые, язвительные нотки, хотя и с принудительной, фальшивой теплотой. — Поздравляю, братец. Наконец-то. Только вот способ оглашения… — Она ядовито усмехнулась, обводя взглядом разгромленную прихожую, скомканную коробку в углу. — Классическая женская истерика. Довести всех до белого каления, наговорить гадостей, а потом — бац! — и козырная карта: «Я в положении, вы все меня довели!». Чтобы мы теперь на цыпочках ходили и виноватились. Очень удобно, Оль. Признаю, мастерски.
Ее слова, как щепотка соли, брошенная в открытую рану, заставили Валентину Петровну встрепенуться. Старая, привычная картина мира — «мы правы, она виновата» — начала выстраиваться снова, находя опору в версии дочери.
— Да… — медленно проговорила свекровь, и ее взгляд снова стал жестче, хотя в глубине глаз все еще мелькала паника. — Сознательно довела… Знала же, что у меня сердце! Знала, что новость такая — это радость, а не повод для скандала! А она что? Вывалила это как обвинение! Как угрозу!
Дмитрий, до этого молча наблюдавший, тяжело вздохнул и почесал затылок. Его реакция была проще, циничнее, лишенной женской драматизации.
— Ну, поздравляю, братан, — буркнул он, избегая смотреть Ольге в глаза. — Дело-то хорошее. Только обстановку для такого дела обычно другую выбирают. А не как у нас — суд да пересуд. Теперь, выходит, я еще и виноват, что ты отцушься, а у меня течет потолок? Логика железная.
Игорь, стоявший в дверях, просто кашлянул, выражая таким образом всю свою позицию. Костя, успевший снять на телефон момент, когда тетка объявила про беременность, теперь с интересом переводил взгляд с одного взрослого на другого, наслаждаясь редким по накалу спектаклем.
Алексей, оглушенный этим хором голосов, закрыл глаза на секунду. Казалось, он пытался отгородиться, найти в себе тихое место, чтобы осмыслить происходящее. Но тишины не было. Был гул. Гул обвинений, манипуляций, ехидных комментариев.
Он открыл глаза и посмотрел на мать. Та смотрела на него с ожиданием и немым требованием: «Ну же, оправдайся! Стань снова на мою сторону, осуди ее!»
Он посмотрел на Светлану. Та сверлила его взглядом, полным уверенности в своей правоте и презрения к его слабости.
Он посмотрел на Дмитрия. Тот пожимал плечами, дескать, разбирайтесь сами, у меня своих проблем хватает.
И наконец, он снова посмотрел на Ольгу. Она стояла, прислонившись к косяку двери в гостиную, скрестив руки на груди. Защитный, закрытый жест. Ее лицо было бледным, но спокойным. Она не рыдала, не оправдывалась, не вступала в новые перепалки. Она просто ждала. Ждала его выбора. Не слов, а выбора. Того самого выбора, которого он избегал десять лет.
И в этот момент в нем что-то перещелкнуло. Может, это был инстинкт отца, прорезавшийся сквозь годами наращенную броню сыновней вины. Может, просто кончились силы на то, чтобы всем угождать.
— Всем хватит, — сказал он тихо, но так, что все замолчали. Голос его был хриплым, но в нем впервые не было ни вины, ни страха. Была усталость, граничащая с отчаянием, и какое-то новое, хрупкое решение.
— Всем. Хватит. — Он повторил уже громче, обводя взглядом родню. — Вы слышите, что вы говорите? Моя жена… — он запнулся, но продолжил, — Ольга говорит, что ждет ребенка. Нашего ребенка. А вы… вы обсуждаете, специально она это сказала или нет, удобно ли ей это, кто виноват… Боже мой. Вы вообще слышите себя?
— Алексей, но она же… — начала Валентина Петровна.
— Мама, нет! — он перебил ее, и в его голосе прозвучала металлическая нота, заставившая ее отступить на шаг. — Никаких «но». Сегодня все пошло не так с самого начала. С моего звонка тебе. Я виноват. Я должен был сказать «нет». Должен был подумать о ней. Но я не подумал. И дальше… дальше было только хуже. И да, — он посмотрел на Светлану, — возможно, способ был не самый лучший. Но какой способ остался, скажи? После всего, что здесь роисходило? После обысков, обвинений в воровстве и разбитых вещей?
Он подошел к разбитому крематору, поднял с пола отколовшийся кусок пластика, сжал его в кулаке.
— Это был подарок. От меня. И он разбит. Как и многое другое.
Он повернулся к ним, и в его позе была решимость, которой они раньше никогда не видели.
— Вам нужно уходить. Сейчас. Все. Потому что мне… нам нужно поговорить. Наедине. Без советов, без комментариев, без вашего «мировоззрения». Просто нам двоим.
В прихожей воцарилась тишина, на этот раз другая — не шоковая, а гробовая, полная понимания, что власть уплыла. Что их рычаги давления — обида, чувство вины, крик — больше не работают. Перед ними стоял не мальчик, а мужчина, защищающий свою семью. Пусть даже эта семья в этот момент представляла собой треснувшую вазу, которую еще можно было склеить, а можно — окончательно разбить.
Валентина Петровна молчала несколько секунд, глядя на сына новым, испытующим взглядом. Потом ее плечи опустились. Весь ее вид, еще недавно такой грозный, вдруг сдулся, стал старческим и беспомощным.
— Хорошо, — прошептала она. — Хорошо, сынок. Я… я пойду. Только… — ее голос дрогнул, — только не принимай опрометчивых решений. Ради… ради ребенка.
Она больше ничего не сказала, накинула пальто и, не глядя ни на кого, вышла в подъезд. За ней, шмыгая носом и бросая на Ольгу последний, полный ненависти взгляд, выскользнула Светлана, потянув за рукав Игоря и сына.
Дмитрий задержался на секунду. Он потрогал брата по плечу, неловко, смущенно.
— Держись, — буркнул он и, опустив голову, вышел.
Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
В квартире воцарилась абсолютная тишина. Тишина после битвы, усыпанная осколками слов и сломанными иллюзиями. Алексей стоял, прислушиваясь к отзвукам шагов в подъезде. Потом медленно повернулся к Ольге.
Они остались одни. Среди разгрома, среди запаха чужих пельменей и собственной разбитой жизни. И между ними стояло то невидимое, страшное «что дальше?», на которое теперь предстояло найти ответ. Ответ, от которого зависело все.
Щелчок закрывшейся двери прозвучал не как финал, а как стартовый выстрел. Он отсек внешний мир со всей его громкой, навязчивой яростью и оставил внутри квартиры лишь густой, давящий воздух внутренней катастрофы. Тишина звенела в ушах, заглушая даже собственное дыхание.
Алексей стоял спиной к двери, не решаясь пошевелиться, будто любое движение могло спровоцировать новый взрыв. Он смотрел на Ольгу. Она не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к тому месту в углу прихожей, где лежала скомканная коробка с разбитым внутри крематором — памятник разгромленному вечеру и, возможно, разгромленному доверию.
— Оль… — его голос сорвался на шепот, хриплый и неуверенный. Он оторвался от двери, сделал шаг вперед. — Ольга, послушай…
Она резко, почти convulsively, повернула голову в его сторону. В ее глазах не было слез. Был холод. Такой пронзительный и абсолютный, что он физически почувствовал озноб.
— Что, Алексей? — ее голос был ровным, слишком ровным, будто она говорила сквозь толстое стекло. — Что я должна послушать? Твои оправдания? Объяснения, почему твоя мать имеет право рыться в наших шкафах? Или поздравления с беременностью? Поздно.
— Это не поздно! — вырвалось у него, и в голосе прозвучала отчаянная мольба. Он сделал еще шаг, протянув к ней руки, но она отпрянула, как от огня. — Это настолько не поздно! Оль, ты только подумай… Ребенок! Наш ребенок! Все остальное… все это ерунда! Мы можем это пережить, мы можем все исправить!
— «Ерунда»? — она повторила слово, растягивая его, и в ее устах оно стало ядовитым. — То, что ты десять лет ставил меня на последнее место после каждого члена твоей фамилии — это ерунда? То, что сегодня ты позволил им оскорблять меня в моем же доме, обвинять в воровстве, а сам стоял и молчал, — это ерунда? То, что твоя мать разбила подарок, который был символом чего-то хорошего между нами, и ты даже слова не сказал, — это тоже ерунда? Что тогда для тебя не ерунда, Алексей? Что?!
Она не кричала. Она говорила тихо, но каждое слово било с такой силой, словно было выковано из того самого льда, что сковал ее изнутри.
— Я сказал им уйти! — парировал он, и в его тоне зазвучала обидчивая нота, будто он ждал за это похвалы. — Я встал на твою сторону! Я же их выгнал!
— Ты их ВЫГНАЛ? — наконец в ее голосе прорвалась надрывная, горькая истерика. Она засмеялась, коротко и сухо. — Ты их УМОЛЯЛ уйти, потому что ситуация стала для тебя невыносимой! Ты не защитил меня, Алексей. Ты защитил СЕБЯ от необходимости делать выбор! И ты сделал это только тогда, когда узнал про ребенка! Если бы не это, ты бы до сих пор там стоял, виновато опустив голову, а они бы продолжали меня пилить! Ты встал не на мою сторону. Ты встал на сторону того, кто оказался в более выгодной позиции! Ребенок — это не я! Это что-то отдельное, что вдруг стало важнее маминых обид!
— Это чудовищно! — взорвался он. Его собственное терпение, истощенное вечером унижений, лопнуло. Чувство вины, которое глодало его изнутри, внезапно вывернулось наружу гневом. Так было всегда — стыд быстро перерождался в ярость на того, кто этот стыд вызвал. — Как ты можешь такое говорить? Ты все переворачиваешь с ног на голову! Я пытаюсь все исправить, я хочу говорить, а ты… ты просто хочешь меня наказать! Устроить над ним судилище! Ты с самого начала сегодняшнего вечера только этого и хотела! Уйти, закрыться, а потом выйти и всех обвинить! Ты вообще хотела этого ребенка? Или это просто очередной козырь в твоей войне с моей семьей?
Он не думал, что говорит. Слова вылетали сами, подогреваемые годами накопленного напряжения, усталостью от вечной борьбы двух миров, в которой он был вечным заложником.
Ольга замерла. Казалось, она даже не дышала. Все краски сбежали с ее лица. В глазах, секунду назад полных холодного гнева, появилось что-то худшее — пустота и абсолютное, окончательное разочарование.
— Что… что ты сказал? — прошептала она.
— Ты слышала! — Он не сбавлял темпа, движимый неконтролируемым адреналином. — Ты все устроила! Сознательно! Заказала эту дурацкую еду, ушла смотреть сериал, вышла, когда все уже было на пределе… Ты спровоцировала этот скандал! А теперь еще и ребенка в это вплела! Да как ты можешь так поступать?!
Он шагнул к ней, уже не с мольбой, а с обвинением. Его лицо было искажено гневом. Он не видел, как она побледнела еще сильнее, как ее глаза стали огромными от ужаса, не ужаса перед ним, а ужаса перед тем, что он стал тем, кого она боялась увидеть.
— Молчи! — крикнула она, отступая к стене. — Замолчи немедленно!
— Нет, не замолчу! Хватит с меня твоих манипуляций! Хватит!
В порыве ярости он схватил ее за предплечье. Не чтобы ударить. Нет. Чтобы встряхнуть, чтобы до нее достучаться, чтобы остановить этот поток обвинений, которые обрушивались на него. Но сделал он это слишком сильно. Слишком резко.
Ольга вскрикнула от неожиданности и боли. Его пальцы впились в ее руку с такой силой, что даже сквозь ткань халата было больно.
На секунду они оба замерли. Он смотрел на свою руку, сжимающую ее тонкую руку. Она смотрела на эту руку, а потом подняла на него глаза. В них не было страха. Был шок. Спокойный, леденящий шок человека, который только что получил неопровержимое доказательство.
Он отдернул руку, как от огня. На его лице отразился ужас.
— Ольга… я… я не хотел…
— Не прикасайся ко мне, — сказала она тихо, голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Никогда. Больше. Не прикасайся.
Она посмотрела на свое предплечье. Позже там появятся синяки. Явные, отчетливые отпечатки его пальцев. Она знала это. Она уже чувствовала глубокую, ноющую боль, которая шла от мышц.
И в ее голове, холодной и ясной, пронеслась четкая, отчеканенная мысль, словно вывеска: «Статья 116 УК РФ. Побои. Причинение физической боли посредством насильственных действий. Не имеет значения, «хотел» он или нет. Имеет значение факт.»
Это знание не испугало ее. Оно поставило все на свои места. Окончательно.
Она медленно, очень медленно прошла мимо него в спальню. Он не пытался остановить. Он стоял, глядя на свою предательскую руку, трясясь от осознания содеянного.
Через несколько минут она вышла. На ней была не домашняя одежда, а простые джинсы, свитер, куртка. В руках она держала не дамскую сумочку, а небольшую спортивную сумку, в которую, видимо, набросала самое необходимое.
— Ты… куда? — хрипло спросил он, не в силах вымолвить больше.
— Подальше от тебя, — ответила она, не глядя на него. Она наклонилась, надела ботинки. Прямо в них, не развязывая шнурков, которые так раздражали ее всегда. — Я поеду к Лене. На несколько дней. Не звони. Не пиши. Мне нечего тебе сказать. И слушать тебя я тоже не хочу.
— Ольга, прости, я был не прав, я с ума сошел! — в голосе его прорвалась настоящая, животная паника. Он попытался подойти, но она подняла голову, и один ее взгляд заставил его остановиться как вкопанного. В том взгляде была такая непреклонность, что стало ясно — любое прикосновение теперь будет расценено как повторное насилие.
— Прощение тут не при чем, — сказала она. — Речь идет о безопасности. Моей. И того, кто внутри меня. А здесь, с тобой, мне небезопасно. Юридический факт.
Она произнесла это слово — «юридический» — с особой, четкой интонацией. Чтобы он понял. Чтобы это отложилось.
Она взяла сумку, прошла к двери, открыла ее.
— Ольга, подожди! Ради ребенка!
Она обернулась на пороге. В последний раз.
— Именно ради него, — тихо сказала она. — Я и ухожу.
Дверь закрылась. На этот раз — за ней.
Алексей рухнул на колени посреди прихожей, среди следов грязной обуви, крошек от печенья, которые принес Костя, и осколков их былого счастья. Он слышал, как в подъезде затихают ее шаги. Звук двигателя за окном. И потом — тишина. Глухая, всепоглощающая, беспросветная тишина одиночества и осознания того, что он только что собственными руками разрушил все, что у него было. И даже больше — то, что могло бы быть.
Первая ночь вне дома была не ночью, а длинным, разорванным на куски состоянием полузабытья. Ольга лежала на раскладном диване в гостиной у Лены, укутавшись в чужое, но чистое и пахнущее свежестью одеяло, и смотрела в темноту. Она слышала, как за стеной тихо посапывает ее подруга, как где-то далеко едет лифт, как скрипнула половица в соседней квартире. Звуки чужой, нормальной жизни. В ее собственной жизни скрипело и ломалось что-то куда более фундаментальное.
Телефон лежал на полу, экраном вниз. Она выключила звук, но вибрацию оставила. И он оживал с завидной регулярностью, подрагивая и издавая глухой стук о деревянный пол. Каждый раз ее сердце сжималось, но она не тянулась к аппарату. Она знала, от кого приходят сообщения. И знала, что читать их сейчас — все равно что снова открыть ту самую дверь в квартиру и впустить внутрь весь тот хаос, яд и боль.
На рассвете она наконец забылась коротким, тревожным сном, а проснулась от запаха кофе. Лена, уже собранная для субботних дел, ставила перед ней на табуретку большую кружку.
— Пей. Молчи. Говорить начнешь, когда захочешь, — коротко сказала подруга, и в ее глазах читалась такая понимающая, такая ненавязчивая поддержка, что у Ольги впервые за сутки навернулись слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони и кивнула.
Около десяти утра она все же взяла телефон. На экране горело уведомление о восемнадцати пропущенных вызовах и двадцати трех сообщениях.
Она открыла смс. Они шли в хронологическом порядке, как летопись чужой, стремительно нарастающей паники.
От Алексея (02:14): Оль, прости. Я с ума сошел. Я не думал, что говорю. Я не хотел тебя обидеть. Просто ответь, что ты в порядке. Пожалуйста.
От Алексея (03:47): Я понимаю, если ты не хочешь говорить. Но дай знать, что ты в безопасности. Я сойду с ума.
От Алексея (07:15): Ольга. Это уже не про нас. Это про ребенка. Ты должна быть под наблюдением. Давай я приеду, отвезем тебя к врачу. Моя вина, я все беру на себя. Позвони.
От Валентины Петровны (08:02): Ольга, родная. Это мама. Я все обдумала. Мы все были неправы. Очень неправы. Особенно я. Прости старуху. Ребенок — это главное. Вернись домой, все обсудим по-хорошему. Леша в отчаянии. Не губи семью.
От Светланы (08:15): Ну и довела ты маму до слез. Довольна? Теперь она ревет, говорит, что внука не увидит. Ты этого и хотела? Манипулируешь ребенком, как куклой. Без совести.
От Алексея (09:30): Я позвонил Лене. Она сказала, что ты у нее. Я не буду приезжать. Но мы должны встретиться. Поговорить. Я все понимаю.
От Валентины Петровны (09:45): Я купила витамины. И детский конвертик, на выписку, шелковый. Не могу вернуть, такой красивый. Ольга, пожалуйста. Не отнимай у меня внука. Давай начнем все с чистого листа.
Ольга читала и чувствовала, как в ней снова поднимается знакомая волна тошноты. Но на этот раз тошноты не физической, а душевной. «Родная». «Мама». «Не губи семью». «Не отнимай внука». Все те же рычаги. Все те же кнопки. Только теперь в ход пущена тяжелая артиллерия — ребенок. И тон сменился с обвинительного на удушающе-униженный, виноватый, молящий. Это было даже хуже открытой агрессии.
Она подняла руку, посмотрела на предплечье. На бледной коже проступали желтовато-синие пятна — точные отпечатки его пальцев. Синяки. Вещественное доказательство. Статья 116. Побои. Она вспомнила его лицо в момент, когда он это сделал — не злое, а искаженное собственной беспомощностью и яростью на эту беспомощность. Это не оправдывало. Это объясняло. И делало все еще более безнадежным.
Она не стала отвечать ни на одно сообщение. Вместо этого она аккуратно, без эмоций, сделала скриншоты. Особенно тщательно — тех, где были слова «вернись», «не губи», «все обсудим». И фото синяков. На всякий случай. Юридическая грамотность — это не про то, чтобы сразу бежать в полицию. Это про то, чтобы иметь доказательства, если понадобится. Тихая, холодная ясность, пришедшая на смену истерике, была пугающей, но спасительной.
Лена принесла ей легкий завтрак. Сидя за кухонным столом, Ольга наконец заговорила. Не про вчерашний скандал, а про то, что было до. Про десять лет тихого растворения. Про постоянное чувство, что ты живешь в доме, где ты гость. Про улыбки, которые замирают на губах, когда в телефонной трубке слышишь голос свекрови.
— Я не знаю, что делать, — призналась она, глядя на кружку. — Я не знаю, можно ли это починить. И нужно ли.
— Ты сейчас ничего не должна решать, — твердо сказала Лена. — Ты должна отдышаться. Ты в шоке. И физически ты сейчас в уязвимом состоянии. Все решения — потом.
Позже, когда Лена ушла по делам, Ольга снова осталась одна в тихой, солнечной квартире. Она подошла к окну. На улице кипела обычная субботняя жизнь: люди с сумками, родители с детьми, подростки на самокатах. Мир не рухнул. Он просто продолжался. И в этом была какая-то жестокая и одновременно исцеляющая правда.
Телефон снова завибрировал. Новое сообщение.
От Алексея (12:00): Я не буду тебя трогать. Обещаю. Я съеду. В съемную квартиру. Ты вернешься домой. Это твой дом. Вся эта ситуация — целиком и полностью моя вина. Я это осознал. У тебя должно быть безопасное место. Я просто хочу знать, что с тобой и с малышом все в порядке. Больше ничего.
Это было другое. Не «вернись», а «я уйду». Не «давай обсудим», а «у тебя должно быть безопасное место». Впервые за десять лет он предложил не компромисс, за который заплатит она, а одностороннее отступление.
Ольга не ответила. Но на этот раз она не отложила телефон с чувством омерзения. Она просто положила его обратно.
Она вернулась в гостиную, села на диван и положила руки на живот. Там, глубоко внутри, уже происходило чудо. Независимое от скандалов, разбитых крематоров и чьих-то обид. Чудо, которое было только ее. Пока что только ее.
Мысль, которая казалась такой страшной ночью, теперь обрела иные очертания. «Хочу ли я рожать в эту семью?» Семья — это не только Алексей и его родня. Это прежде всего она и этот маленький, формирующийся человек. Она может быть ему семьей. Полноценной и достаточной. Алексей может стать частью этой семьи позже. Или не стать. Но это будет уже ее решение. Ее выбор. Не диктуемый чувством долга, вины или страхом перед скандалом.
Впервые за долгие-долгие годы она почувствовала не боль, не гнев, не отчаяние. Она почувствовала тишину. Ту самую тишину, которую она так хотела вчера вечером и которую у нее отняли. Тишину внутри себя. Возможность услышать собственные мысли.
Она не знала, что будет завтра. Не знала, будет ли она говорить с Алексеем, пойдет ли к врачу одна или с ним, как будет строить свою жизнь дальше. Но она знала одно с абсолютной, железной ясностью.
Главное, что эта лодка, в которой она так боялась пошевелиться десять лет, наконец перевернулась. И теперь, выброшенная в холодную, незнакомую воду, она поняла, что умеет плавать. Более того — плыть туда, куда хочет она. И это знание было страшным, мучительным и самым освобождающим чувством в ее жизни.
Она вздохнула, встала и пошла на кухню мыть свою кружку. Простое, обыденное действие. Первое действие в ее новой, пока еще неясной, но уже СВОЕЙ жизни.