Для великих писателей словесные дуэли часто были лишь внешним шумом. За личными обидами почти всегда стояло принципиальное несходство художественных взглядов.
Каждая эпиграмма или публичная перепалка становилась частью великого спора о сути слова, роли художника и самой правде, которую он ищет. Эти конфликты ― полноценный культурный код, без которого немыслима история литературы.
Золотой век: дуэль в эпиграммах
В XIX веке эпиграмма была оружием массового поражения. Александр Пушкин владел этим искусством в совершенстве. Его противостояние с Фаддеем Булгариным — издателем и литературным критиком — вышло за рамки обычной полемики о литературных вкусах.
Фаддей Булгарин, став агентом-осведомителем после подавления восстания декабристов и создания III Отделения, не ограничился доносами. Есть мнения, что он использовал своё служебное положение для литературного воровства. У него был доступ к неопубликованной трагедии Пушкина «Борис Годунов». Некоторые исследователи предполагают, что он использовал замысел и сюжетные линиии для написания своего романа «Дмитрий Самозванец». Прочитав анонимную рецензию Антона Дельвига на свою книгу, Булгарин подумал, что её автор ― Пушкин, который решил отомстить за литературное воровство. В ответ он написал довольно едкий фельетон, намекающий на Александра Сергеевича:
«…в своих сочинениях не обнаружил ни одной высокой мысли, ни одного возвышенного чувства, ни одной полезной истины, у которого сердце холодное и немое существо, как устрица, а голова — род побрякушки, набитой гремучими рифмами, где не зародилась ни одна идея…».
Пушкин отвечал эпиграммами, которые расходились в списках по всей России. Одна из них начиналась так: «Не то беда, что ты поляк...» — и содержала прозрачный намёк на сотрудничество Булгарина с III отделением. Другая, ещё более едкая, намекала на прошлое критика. Каждая строка била точно в цель:
Не то беда, Авдей Флюгарин,
Что родом ты не русский барин,
Что на Парнасе ты цыган,
Что в свете ты Видок Фиглярин:
Беда, что скучен твой роман.
Война продолжалась два года. В конце концов, Булгарина сумел вразумить его друг, Николай Греч. Да и Пушкин со временем остыл и утратил интерес к оппоненту. К тому времени у Александра Сергеевича появились другие дела и заботы.
Страсти Серебряного века
Эпоха грандиозных манифестов, эпатажа и новых художественных языков обостряла всё, включая человеческие отношения. Конфликты то и дело вспыхивали на почве разного понимания поэзии и роли поэта.
Есенин и Пастернак
Одна из самых острых схваток развернулась между Сергеем Есениным и Борисом Пастернаком. Их конфликт был столкновением двух миров: простонародной образности и интеллектуальной сложности. Так, Есенин демонстративно ушёл с чтения поэмы Пастернака «Сестра моя — жизнь», заявив, что тот не умеет «владеть слушателями». Это при том, что Пастернак с восхищением отзывался о «Пугачёве» на таком же мероприятии Есенина.
В феврале 1921 года в кафе «Домино» между ними произошёл характерный диалог. На упрёк в невнятности и непонятности для народа Пастернак язвительно заметил: «Если бы вы были немного более образованны...». Есенин парировал, что потомки о поэте и не вспомнят, закончив знаменитой фразой: «Пастернак? Поэт? Не знаем, а вот траву пастернак знаем и очень любим». Апофеозом конфликта стала драка в стенах редакции журнала «Красная новь», где оба поэта регулярно печатались.
Маяковский и Северянин
Футуристы ругались не менее эффектно: громко, публично, эпатажно. Владимир Маяковский и Игорь Северянин, лидер эгофутуристов, презирали друг друга. Их соперничество, начавшееся в 1913 году во время совместных турне, быстро переросло во взаимную неприязнь. Северянина раздражали грубость и скандальные выходки Маяковского, а Маяковского — аристократические позы и загадочное молчание Северянина. После 1914 года они перестали выступать вместе, и конфликт стал заочным.
Маяковский обрушился на коллегу в поэме «Облако в штанах» (1915):
А из сигарного дыма
ликёрною рюмкой
вытягивалось пропитое лицо Северянина.
Как вы смеете называться поэтом
и, серенький, чирикать, как перепел!
Сегодня
надо
кастетом
кроиться миру в черепе!
Если вы смотрели сериал про "Есенина" начала нулевых, то это стихотворение там использовалось. Только в кино Маяковский атаковал с его помощью Есенина.
Северянин парировал стихотворением «Мой ответ», где дал язвительную отповедь, не называя имени:
Ещё не значит быть сатириком —
Давать озлобленный совет
Прославленным поэтам-лирикам
Искать и воинских побед…
Неразлучаемые с Музою
Ни под водою, ни в огне,
Боюсь, мы будем лишь обузою
Своим же братьям на войне.
Мы избало́ваны вниманием,
И наши ли, pardon, грехи,
Когда идут шестым изданием
Иных «ненужные» стихи?!
Их личное противостояние нашло неожиданное разрешение 27 февраля 1918 года на поединке за звание «короля поэтов» в Политехническом музее. После напряжённой борьбы победа досталась не революционному трибуну Маяковскому, а изысканному лирику Северянину. Маяковский, объявленный лишь «вице-королём», устроил скандал и, выйдя на сцену, кричал: «Долой королей — теперь они не в моде».
Маяковский и Есенин
Хотя Владимира Маяковского и Сергея Есенина часто представляют заклятыми врагами, их противостояние было сложнее личной неприязни. Оно строилось на конфликте эстетик: «первый поэт революции», прославлявший урбанизацию и прогресс, против «последнего поэта деревни», тосковавшего по уходящей Руси.
Их публичные столкновения были жаркими. На одном из диспутов в Политехническом музее Есенин, взволнованный и взъерошенный, кричал Маяковскому: «Не мы, а вы убиваете поэзию! Вы пишете не стихи, а агитезы!». Тот отвечал густым басом: «А вы ― кобылезы...». В стихах и статьях они не щадили друг друга: Есенин называл оппонента «певцом банок Моссельпрома», а Маяковский видел в есенинской лирике «идеализированную деревенщину».
Но за полемикой скрывалось признание. Есенин, возмущаясь «бездарностью» поэм Маяковского об Америке, тут же отмечал: «Что ни говори, а Маяковского не выкинешь. Ляжет в литературе бревном, и многие о него споткнутся». Маяковский, в свою очередь, писал: «Есенина я знал давно... Малый он был как будто смешной и милый» — и, по воспоминаниям современников, восхищался его строчками. Их вражда была на самом деле диалогом двух гигантов, говоривших на разных языках, но одинаково гениально чувствовавших время.
Бунин против всех
Если другие поэты ругались друг с другом, то Иван Бунин, первый русский нобелевский лауреат, вёл войну на всех фронтах. Его язвительные характеристики, разбросанные по дневникам и письмам, — это настоящая «карта ненависти» ко всей литературной эпохе: от соратников до наследников.
Бунин-эмигрант безжалостно клеймил тех, кто принял советскую власть. Владимира Маяковского он назвал «самым низким, самым циничным и вредным слугой советского людоедства». О прозе Михаила Зощенко он отзывался так: «Плохо, однообразно. Только одно выносишь — мысль, до чего мелка и пошла там жизнь. И недаром всегда пишет он столь убогим, полудикарским языком ― это язык его несметных героев, той России, которой она стала».
Но и коллеги по изгнанию не находили у него пощады. Слава Владимира Набокова (Сирина) его раздражала, он оставлял о прочитанном уничижительные отзывы: «Какой мошенник и словоблуд (часто просто косноязычный)».
Критика Бунина редко касалась политики, чаще это был беспощадный вердикт эстета, не терпящего фальши. Он дружил с Чеховым и восхищался им, но всё равно отмечал, что тот «выискивает гадости в людях». Вообще, отношение Бунина к Чехову было парадоксом любви-ненависти: если чеховскую прозу он ставил необыкновенно высоко, то драматургию, по свидетельствам современников, «не переставал ругать».
Бунин признавал талант Алексея Толстого, но тут же оговаривался, что тот «часто городит чепуху как пьяный». Под раздачу попали почти все знаковые фигуры: Александр Блок «дурачит публику галиматьёй», Максим Горький ― «чудовищный графоман», Зинаида Гиппиус ― «необыкновенно противная душонка», Исаак Бабель ― «один из наиболее мерзких богохульников» и так далее.
Казалось, угодить мэтру было невозможно. Но порой его похвала была столь же неожиданной, как и осуждение. В поздние годы он с «совершенным восторгом» отзывался о «Василии Тёркине» Александра Твардовского и рассказах Константина Паустовского, находя в них редкую живую правду. Эта избирательность лишь подтверждала главное: Бунин воевал не с людьми, а с любым проявлением, как ему казалось, литературной безвкусицы, халтуры или идейной конъюнктуры.
Холодная война: словесные дуэли через границы эпох
Некоторые писатели вели полемику заочно, через десятилетия, границы и идеологии. Владимир Набоков, эмигрант, создавший себя заново на чужом языке, вёл тотальную эстетическую войну против целых традиций.
Он отвергал русскую «учительскую» прозу, считая Фёдора Достоевского «посредственным», а «Преступление и наказание» — «ужасной тягомотиной». Николая Чернышевского он называл «философски подслеповатым и художественно бесслухим пачкуном», а молодого Гоголя представлял «дрожащим мышонком с грязными руками, сальными локонами и гноящимся ухом». Томас Манн был для него «крошечным», Фолкнер — «ничтожеством», а роман «Дон Кихот» Сервантеса он однажды изорвал на глазах у студентов, говоря о нём как о сумбурном и несмешном.
Эти «дуэли» не имеют финала. Они продолжаются в умах читателей, в спорах о каноне, в самом факте, что Набоков — воспитанник русской традиции — стал одним из её самых беспощадных судей. Словесная война за эстетические идеалы оказалась самым долговечным конфликтом, не заканчивающимся со смертью оппонентов.
Наталья Кривошеева