— У нас чай закончился. И сахар, кстати, тоже. Ты когда с работы шла, могла бы и догадаться зайти.
Татьяна застыла в дверях, так и не сняв второй сапог. Молния на голенище заела, зажевала подкладку, и теперь нога была в тисках. Но хуже сапога был этот голос. Тягучий, ленивый, доносящийся из глубины гостиной под звуки какого-то глупого ток-шоу.
На часах было восемь вечера. За окном — ноябрьская хмарь, та самая, когда уже в четыре дня хочется лечь и умереть, лишь бы не видеть эту серость. Татьяна отработала двенадцать часов на ногах в процедурном. Спина гудела одной сплошной нотой, словно натянутая струна, готовая лопнуть.
Она дернула молнию. Собачка осталась в пальцах, сапог так и не расстегнулся.
— Лариса, — громко сказала Таня, глядя на свое отражение в пыльном зеркале прихожей. — Я не заходила в магазин. Я еле дошла до автобуса.
— Ну вот, — отозвалась золовка. Диван скрипнул. — А мы с Сережей чай попить хотели. Он сейчас придет, голодный, а у нас шаром покати. Я-то ладно, я на диете, а мужика кормить надо.
Татьяна наконец стянула сапог вместе с носком, наступив на пятку. Прошла на кухню, стараясь не смотреть на пол. Линолеум лип к подошвам. В углу, возле миски кота, засохла какая-то бурая клякса — то ли соус, то ли паштет. Кот, толстый и наглый британец, сидел на подоконнике и смотрел на Татьяну с тем же выражением брезгливости, что и его хозяйка.
На столе возвышалась гора. Грязные тарелки с остатками гречки, чашки с чайным налетом, фантики, обертки от сырков, корки от мандаринов. В раковине вода стояла по края — забился сток, и в этой мутной жиже плавала сковородка.
Лариса появилась в дверном проеме. В шелковом халате, с патчами под глазами. Ей было сорок два, но вела она себя так, словно ей пятнадцать и родители уехали на дачу.
— Тань, ну чего ты встала? — Лариса зевнула, поправляя растрепанные крашеные кудри. — Серега звонил, через двадцать минут будет. Давай по-быстрому что-нибудь сообразим. Там картошка есть в кладовке. Пожарь, а? У тебя корочка вкусная получается. А я пока ванну займу, спина что-то разболелась, весь день лежала неудобно.
Татьяна медленно повернула голову. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начал разворачиваться тяжелый, горячий ком.
— Ты весь день была дома, — не спросила, а утвердила Татьяна. — У тебя две руки. Две ноги. И спина у тебя болит от того, что ты с дивана не встаешь. Почему посуда грязная? Мы же договаривались: я готовлю завтрак, ты загружаешь посудомойку.
— Ой, ну началось, — Лариса закатила глаза и картинно прислонилась к косяку. — Тань, ну не будь ты занудой. Посудомойка гудит, у меня мигрень от нее. А руками я не могу, у меня маникюр свежий, мастер только вчера переделывала. Ты же знаешь, у меня ногтевая пластина слабая. Тебе сложно, что ли? Ты же все равно на кухне крутишься.
Она развернулась и пошлепала в ванную. Через секунду зашумела вода.
Татьяна осталась стоять посреди кухни. Запахло сыростью и старым, прогорклым маслом. Они жили здесь вторую неделю. В их квартире прорвало трубу, вскрыли полы, ремонт затянулся. Сергей, муж, уговорил: «Поживем у Ларки, у нее трешка, места вагон, она одна, ей даже веселее будет. Заодно поможем, она вечно ноет, что одиноко».
Помогли.
В замке заскрежетал ключ. Вошел Сергей. Уставший, куртка расстегнута, шапка сбилась на затылок. Он тащил пакеты с продуктами.
— Фух, ну и погодка, — выдохнул он, ставя пакеты прямо на грязный пол. — Снег с дождем, мерзость. Девчонки, вы дома? Чем пахнет? О, ничем не пахнет.
Он зашел на кухню, увидел пустой стол и гору посуды. Увидел спину жены. Татьяна стояла у окна и смотрела в темноту двора, где мокрый ветер раскачивал фонарь.
— Танюш? — Сергей подошел, ткнулся холодным носом ей в шею. — Ты чего? Устала?
— Сережа, — она отстранилась. Голос был сухим, ломким. — Твоя сестра за день не убрала за собой даже чашку. Я пришла, а она отправляет меня жарить картошку, потому что у нее маникюр.
Сергей поморщился, как от зубной боли. Это выражение лица Татьяна ненавидела больше всего. Выражение «давайте не будем раскачивать лодку».
— Тань, ну она же творческая натура, ты знаешь. Ну не приучена к быту. Зато она добрая. И пустила нас, денег не берет. Давай я сам помою, а? Не заводись.
— Денег не берет? — Татьяна резко повернулась. — Сережа, мы заполнили ей холодильник на тридцать тысяч за две недели. Мы оплатили коммуналку за прошлый месяц, потому что у нее «временные трудности». Я мою этот гадюшник каждый вечер, потому что мне противно наступать на крошки. А она лежит и смотрит сериалы!
— Тише, тише, услышит, — зашипел Сергей, косясь на дверь ванной. — Ей сейчас трудно, у нее развод был тяжелый год назад, депрессия...
— Год назад! — Татьяна ударила ладонью по столу. Ложка в грязной чашке звякнула. — Сережа, я работаю. Ты работаешь. А она здоровая кобыла, которая сидит на шее. Я не буду готовить. Я хочу чаю и спать.
— Ну, Тань... Ну пожалуйста. Я есть хочу как волк. Ну что тебе стоит? Я картошку почищу, ты только пожарь. Ну ради меня.
Он смотрел на нее глазами побитого спаниеля. Большой, сильный мужик, который на работе руководит бригадой строителей, дома превращался в кисель, стоило его младшей сестренке надуть губки.
Татьяна выдохнула. Сил спорить не было.
— Чисти, — бросила она и потянулась к грязной сковородке.
Следующие три дня прошли в режиме холодной войны. Татьяна приходила, молча готовила ровно две порции — себе и мужу, мыла ровно две тарелки. Лариса ходила по квартире, демонстративно вздыхая, громко хлопала дверьми и жаловалась по телефону подругам на «тяжелую атмосферу в собственном доме».
В четверг у Татьяны был выходной. Она планировала просто отлежаться. Сергей ушел на работу рано.
Около десяти утра Лариса, шурша халатом, вплыла в комнату, где спала Татьяна.
— Тань, просыпайся! — голос был бодрым, даже слишком. — У меня сегодня девочки соберутся, мы будем карту желаний делать. Мне нужно, чтобы ты помогла.
Татьяна натянула одеяло до подбородка.
— Чем? Клей подержать?
— Ой, ну что ты язвишь. Надо закуски сделать. Канапешки там, бутербродики, салатик легкий. И в гостиной прибраться, там пыль на полках. Я не успеваю, мне еще укладку делать.
Татьяна села на кровати. Сон как рукой сняло.
— Лариса, ты ничего не перепутала? Я не твоя домработница.
— Ну ты же все равно дома сидишь! — искренне удивилась золовка. — Тебе что, трудно по-родственному помочь? Мы же семья. Сережа сказал, ты вкусно готовишь. Я уже девочкам пообещала твой фирменный пирог с капустой.
— Сережа сказал? — Татьяна медленно спустила ноги на пол. — Значит, пусть Сережа приходит и печет.
— Ты чего такая злая? — Лариса сузила глаза. — Неудовлетворенная, что ли? Климакс? Ты живишь в моей квартире, могла бы и благодарность проявить.
— Мы платим за твою квартиру, Лариса. И за твою еду.
— Это копейки! — взвизгнула золовка. — Вы стесняете меня! Я привыкла одна жить, а тут вы со своими баулами, со своим режимом! Я терплю только ради брата! Так что давай, поднимайся и дуй на кухню. Продукты я заказала, курьер сейчас привезет. И чтоб к двум часам все блестело.
Она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что со стены упал календарь.
Татьяна сидела, глядя на закрытую дверь. Руки дрожали. Не от страха, нет. От желания взять что-то тяжелое и...
Она встала. Оделась. Очень спокойно, застегивая каждую пуговицу на домашнем костюме. Вышла в коридор.
Курьер действительно привез продукты. Пакеты стояли у двери. Лариса заперлась в спальне, оттуда доносился шум фена.
Татьяна взяла пакеты. Отнесла их на кухню. Выложила на стол дорогую колбасу, сыр с плесенью, красную рыбу, баночки с оливками.
«Канапешки, значит», — подумала она.
Она достала нож. Вскрыла упаковку с рыбой. Отрезала кусок хлеба. Сделала себе бутерброд. Налила кофе. Села и стала медленно есть, глядя на гору немытой посуды, которая снова скопилась в раковине с вечера. Лариса ночью ела торт, вся столешница была в крошках и креме.
Доев, Татьяна встала. Сгребла все продукты — рыбу, сыры, колбасу — обратно в пакет. И убрала. Не в холодильник. А в свою сумку, с которой ходила на работу.
Потом она оделась. Пальто, шапка, те самые сапоги с заедающей молнией. Взяла сумку. И вышла из квартиры, тихо прикрыв за собой дверь.
Телефон она отключила.
Она гуляла по торговому центру четыре часа. Сидела в кино на какой-то глупой комедии, не смеясь. Пила кофе в фуд-корте, глядя на суетящихся людей. Внутри была звенящая пустота. Она понимала, что это бунт. Бессмысленный и беспощадный. Но возвращаться в ту квартиру, чтобы тереть морковку для «девочек» Ларисы, было физически невозможно.
Включила телефон только в пять вечера. Экран взорвался уведомлениями.
15 пропущенных от Сергея.
8 от Ларисы.
Сообщения в мессенджере.
Лариса: *«Ты где??? Девочки уже пришли! Жрать нечего!»*
Лариса: *«Ты нормальная вообще? Унесла продукты??? Это воровство!»*
Сергей: *«Тань, ты где? Ларка звонит в истерике. Что случилось?»*
Сергей: *«Возьми трубку, пожалуйста»*.
Татьяна усмехнулась. Представила лицо Ларисы перед подругами. Пустой стол. Нет пирога. Нет «канапешек».
Она набрала мужу.
— Алло! Тань! Господи, ты жива? — голос Сергея дрожал. — Ты где?
— Я гуляю, Сережа.
— Какое гуляю? Там Ларка с ума сходит! Говорит, ты украла продукты и сбежала. Что происходит?
— Я не украла. Я забрала то, что мы купили. Твоя сестра хотела, чтобы я обслуживала её пьянку. Я отказалась.
— Тань... ну какая пьянка, ну посиделки... Ну зачем так резко? Можно же было просто сказать...
— Я сказала. Она не услышала. Я еду домой, Сережа. К нам домой.
— В смысле к нам? Там полов нет! Там бетон!
— Мне плевать. Я лучше на бетоне спать буду, чем у этой... принцессы. Ты со мной?
Пауза. Длинная, липкая пауза.
— Тань, ну не дури. Куда мы пойдем на ночь глядя? Возвращайся, поговорим. Лариса успокоится, извинится...
— Она не извинится.
— Ну я поговорю с ней! Тань, ну пожалуйста. Не позорь меня перед ней. Возвращайся.
Татьяна нажала «отбой».
Автобус тащился по пробкам бесконечно долго. Окна запотели, пахло мокрой шерстью и чужим перегаром. Татьяна смотрела на свое отражение в темном стекле. Усталое лицо, морщинки у губ.
«Зачем мне это? — думала она. — Зачем я это терплю? Ради чего?»
Она вернулась в квартиру к семи. «Девочек» уже не было. В прихожей висел тяжелый запах дорогих духов вперемешку с запахом подгоревшей еды — видимо, Лариса пыталась что-то разогреть и забыла.
В гостиной горел свет. Сергей сидел на диване, обхватив голову руками. Лариса ходила из угла в угол, размахивая бокалом с вином. Увидев Татьяну, она замерла.
— Явилась! — взвизгнула она. Лицо ее пошло красными пятнами. — Ты хоть понимаешь, как ты меня подставила? У меня люди были! Приличные люди! А мне на стол поставить нечего, кроме чипсов! Ты сумасшедшая?
Татьяна молча начала снимать пальто.
— Сережа, собирай вещи, — сказала она тихо.
— Никуда он не пойдет! — рявкнула Лариса. Она подлетела к Татьяне, дыша вином ей в лицо. — Это мой брат! И он останется здесь! А ты, если хочешь, вали! Истеричка! Я к тебе со всей душой, пустила пожить, а ты... Ты просто завидуешь! Завидуешь, что я живу в свое удовольствие, а ты пашешь как лошадь!
— Лар, успокойся, — вяло пробормотал Сергей, не поднимая головы.
— Нет, пусть она знает! — Лариса ткнула пальцем в грудь Татьяны. — Ты никто здесь! Прислуга! Ты думаешь, Сережа с тобой по любви живет? Да ему просто удобно! Борщ, чистые носки, и мозг не выносишь. До сегодняшнего дня!
Татьяна перехватила палец золовки. Сжала. Сильно. Лариса ойкнула и попыталась вырваться, но хватка у медсестры была железная.
— Послушай меня внимательно, — проговорила Татьяна очень тихо, глядя прямо в расширенные зрачки золовки. — Я не прислуга. И не твоя мамочка. Я жена твоего брата. Но если он сейчас не встанет и не уйдет со мной, то я перестану быть и женой.
Она отпустила руку. Лариса отшатнулась, потирая палец.
— Сережа! — взвизгнула она. — Ты видел? Она меня ударила! Она ненормальная! Гони её!
Сергей наконец поднял голову. Вид у него был жалкий.
— Тань, давай до завтра отложим, а? Ну куда мы сейчас... Лар, ты тоже помолчи, перебрала уже.
Татьяна посмотрела на мужа. В этот момент что-то внутри щелкнуло. Окончательно. Словно выключили свет.
Она прошла в спальню, где лежали их вещи. Достала чемодан. Раскрыла его на кровати. Начала кидать туда свои свитера, брюки, белье. Хаотично, комом.
Вдруг ее взгляд упал на прикроватную тумбочку. Там лежал планшет Ларисы. Экран светился — видимо, пришло сообщение. Татьяна хотела отодвинуть его, чтобы забрать зарядку, но палец случайно задел экран. Блокировки не было.
Открыт был чат. Не с «девочками». Чат с контактом «Мама».
Татьяна замерла. Свекровь жила в другом городе и редко вмешивалась. Но последние сообщения...
*Мама:* «Ну что, они еще там?»
*Лариса:* «Да сидят, бесят. Танька сегодня вообще учудила, свалила гулять, жрать не приготовила. Пришлось доставку заказывать за счет Сереги».
*Мама:* «Потерпи, доча. Главное, чтобы Сергей перевел остаток суммы до конца месяца. Тебе кредит закрывать надо. А Танька пусть шуршит, ей полезно, хоть похудеет».
*Лариса:* «Да я с нее веревки вью. Сказала, что у меня спина болит, она и полы моет, и жрать готовит. Сережа простак, конечно, верит всему. Я ему наплела, что мне на лечение надо, он мне полтинник скинул вчера. Танька не знает, ха-ха. Думает, они на ремонт копят».
Воздух в комнате стал плотным, как вата. Татьяна перечитала сообщение дважды.
«Лечение... полтинник... Танька не знает...»
Значит, деньги на ламинат, которые они откладывали полгода, ушли сюда? На маникюр, вино и «лечение» спины? И Сергей... Сергей сам отдал?
Сзади скрипнула половица.
Татьяна подняла глаза. В дверях стоял Сергей. Он мялся, не решаясь войти.
— Тань... ну прости. Ну давай помиримся. Я поговорю с ней завтра...
Татьяна медленно повернула к нему планшет экраном вперед. Руки ее не дрожали. Теперь она чувствовала ледяное спокойствие. Абсолютную, кристальную ясность.
— Сережа, — сказала она голосом, которого сама не узнала. Чужим, глухим голосом. — Что такое «полтинник на лечение»?
Лицо мужа мгновенно стало серым, как тот ноябрьский снег за окном. Он сделал шаг назад, ударившись плечом о косяк.
— Ты... ты зачем чужое взяла? — прошептал он, и в его глазах Татьяна увидела не раскаяние, а дикий, животный страх.
— Это правда? — она шагнула к нему, держа планшет как оружие. — Ты отдал наши деньги? Деньги на ремонт? ЭТОЙ... — она кивнула в сторону гостиной, откуда доносился звон стекла, — ...на кредиты?
— Тань, ты не понимаешь... У нее коллекторы... Она плакала... Я хотел как лучше... Я бы заработал... Я бы вернул...
Из гостиной донесся голос Ларисы:
— Серега! Где ты там? Налей мне еще, у меня стресс!
Сергей дернулся на этот голос, как марионетка. И в этом движении было всё. Вся их жизнь. Весь его выбор.
Татьяна опустила планшет.
— Значит, коллекторы, — тихо сказала она. — И ты молчал. Ты привел меня сюда, заставил мыть за ней унитазы, готовить ей жрать, слушать унижения... зная, что ты отдал ей НАШИ деньги? Ты смотрел, как я падаю с ног после смены, и просил пожарить ей картошечки?
— Тань...
— Не подходи, — она выставила руку вперед. — Не подходи ко мне.
Она швырнула планшет на кровать. Он подпрыгнул на мягком одеяле.
— Ты остаешься здесь, Сережа. С ней. С ее кредитами. С ее грязью. Вы стоите друг друга.
Татьяна захлопнула чемодан. Молния взвизгнула, как раненое животное. Она дернула ручку, подхватила сумку.
— Уходи с дороги.
— Тань, ночь на дворе! Куда ты пойдешь?!
— Куда угодно, — она толкнула его плечом, проходя мимо. — Хоть на вокзал. Хоть в подвал. Лишь бы не дышать с вами одним воздухом.
Она вышла в коридор. Лариса стояла в проеме гостиной с бокалом. Увидев чемодан, она криво ухмыльнулась.
— О, спектакль продолжается? Ну и катись! Скатертью дорога! Сереж, пусть валит, найдем тебе помоложе и посговорчивее!
Татьяна остановилась у двери. Медленно обулась. Те самые сапоги. Теперь молния застегнулась с первого раза, легко и гладко.
Она взяла с тумбочки ключи от этой квартиры. Подбросила их на ладони. Тяжелая связка холодила кожу.
— Знаешь, Лариса, — сказала она, глядя золовке прямо в глаза. — Ты права. Я действительно завидовала. Я завидовала тому, как виртуозно можно быть негодяйка и при этом чувствовать себя королевой. Но знаешь что?
Татьяна разжала пальцы. Ключи с грохотом упали на кафельный пол. Звук был громким, резким, как выстрел.
— Королевство-то твое — из г.. и палок. И король твой — голый. А счета... счета придется платить. И теперь — без меня.
Она распахнула дверь. В лицо ударил холодный, сырой ветер подъезда. Он пах свободой и хлоркой.
— Стой! — крикнул Сергей, бросаясь к ней. — Татьяна, стой! Ты не можешь вот так уйти! У тебя даже денег нет с собой, я же знаю!
Татьяна обернулась на пороге. Лифт гудел где-то на верхних этажах.
— Ошибаешься, Сережа, — усмехнулась она, и эта улыбка была страшнее крика. — Деньги у меня есть. Те самые, которые ты не успел украсть у нас на «лечение» второй почки своей сестрицы. Я сняла их сегодня утром. Все до копейки.
Лицо Ларисы вытянулось. Бокал в ее руке дрогнул, вино плеснуло на белый ковер.
— Что?.. — просипела она. — Как сняла? Это же... это же мои деньги были! Сережа обещал!
— Были ваши — стали наши. А теперь — мои. За моральный ущерб.
Дверь лифта открылась с лязгом. Татьяна шагнула в кабину. Нажала кнопку первого этажа. Двери начали медленно смыкаться, отрезая от нее перекошенное лицо мужа и открытый в немом крике рот золовки.
В кармане завибрировал телефон. Татьяна достала его. Сообщение от банка.
Нет, не списание.
Зачисление.
*«Перевод от: Лариса Викторовна К. Сумма: 500 рублей. Сообщение: на такси, убогая».*
Татьяна смотрела на экран. Лифт ехал вниз. И тут она начала смеяться. Громко, до слез, сползая по стенке кабины. Это был не истерический смех. Это был смех человека, который только что сбросил со спины мешок с кирпичами.
Но она еще не знала, что внизу, у подъезда, ее ждет не такси. И даже не пустота ночной улицы.
Там стояла машина. Знакомая машина. С включенными фарами, разрезающими темноту двора. И человек, сидящий за рулем, приехал вовсе не для того, чтобы спасать её.
Лифт остановился. Свет мигнул и погас. В темноте кабины телефон Татьяны снова звякнул. Новое сообщение. От неизвестного номера.
*«Я знаю, что ты сделала. Выходи. Нам надо поговорить о деньгах».*
Сердце Татьяны пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Она нажала кнопку «Открытие дверей».
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.