Артём стоял на крыльце и курил, глядя, как Софи снимает на телефон заиндевевшую рябину. Каждый щелчок затвора отдавался в нём лёгким уколом. Ему казалось, что она коллекционирует экзотику: вот «аутентичный сибирский сугроб», вот «колоритный деревянный фасад». Он втянул морозный воздух, пахнущий дымом и снежной чистотой, и почувствовал привычный разлад: здесь было его детство, а теперь он лишь гость, который боится, что гостье из другого мира что-то не понравится.
— Артюш, да заходите уже, тепло выпускаете! — донёсся из сеней голос бабы Нины. Голос не просто старческий, а плотный, настоянный на сорока годах работы в колхозной столовой.
Софи обернулась, и её лицо, раскрасневшееся от мороза, озарила улыбка.
— Иду. Это так поэтично, когда из дома идёт пар…
— Это не пар, это тёплая халява утекает, — пробурчал про себя Артём, но улыбнулся ей в ответ.
Внутри пахло хвоей, воском от свечей, которые бабушка ставила «для атмосферы» перед иконкой, и гречневой кашей с молоком — традиционным бабушкиным «перекусом» в десять вечера. Софи была в восторге от всего: от вязаных салфеток, от пузатого телевизора «Рубин», от самого факта, что у печи дремлет рыжий кот Васька. Её внимание привлёк пуховый платок цвета топлёного молока, брошенный на спинку дивана. Она прижала его к щеке — невесомый, воздушный, и такой холодный, что по коже пробежали лёгкие иголочки.
— Это же настоящая жизнь! — шепнула она Артёму, пока бабушка хлопотала у плиты, готовя пельмени.
— Настоящая! — кивнул он, чувствуя, как это слово застревает где-то в горле комом. Для него эта «настоящесть» пахла ещё и детским страхом, разбитой коленкой, которую надо было мазать зелёнкой, и тоской по родителям, уехавшим на заработки.
Баня прошла как ритуальное посвящение. Софи, закутанная в простыню, с визгом выбежала на крыльцо и плюхнулась в сугроб. Из-за забора донёсся одобрительный хрип дяди Вити: «Молодчага, барышня! Правильно». Артём видел, как бабушка одобрительно хмыкнула, и в груди потеплело. Может, всё и срастётся.
Вечер 31 декабря наступил со всей положенной тяжестью. Стол ломился. Селедка под шубой, над которой Софи тихо ахнула, приняв её за какой-то неведомый торт, «Оливье» по ГОСТу, который баба Нина мешала в тазике, мандарины, пахнущие детством. Сам Артём нарезал салат, чувствуя на себе одобрительный взгляд бабки: не разучился, мол.
Бабушка, заметив, что Софи трогает платок, махнула рукой: «Накинь, если холодно. Он тёплый, пуховый». Софи с благодарностью укутала плечи в огромный платок и он сделал её похожей на ребёнка, нарядившегося во взрослую одежду.
Баба Нина, облачённая в лиловый вязаный жакет — парадную униформу, — устроилась в своём кресле-троне. В 23:50 должно было начаться новогоднее обращение президента. Это был пункт первый, не обсуждаемый. Ритуал. Основа миропорядка.
Она потянулась рукой к тумбочке, где всегда лежал чёрный, залипший от чего-то сладкого пульт. Рука повисла в воздухе.
— Артём… а пульта-то где?
Тон был спокойным, но Артём узнал в нём ту самую ноту, которая звучала, когда в детстве пропадала его варежка. Не вопрос, а начало следствия.
Поиски начались размеренно. Заглянули под кресло, под стол. Софи, желая помочь, рванула диванную подушку и чуть не опрокинула вазочку с недорогими конфетами.
— Осторожнее — вырвалось у Артёма резче, чем он хотел.
— Извини, — буркнула она, и в её глазах мелькнула тень.
Время текло. Без четверти двенадцать. Бабушка уже не сидела, а стояла перед телевизором, словно перед закрытой дверью в светлое будущее.
— Ну как же? Без обращения? Мы ж не узнаем, что в году грядущем… Это ж не порядок!
— Баб, я тебе на телефоне включу! — раздражённо предложил Артём. Раздражение было на себя, на всю эту абсурдную ситуацию.
— На телефоне! — фыркнула баба Нина с неподдельным презрением к цифровому миру. — Это ж неофициально! По телевизору — оно как-то... солиднее.
В дверь постучали. На пороге стояли: Дядя Витя в телогрейке, от него пахло ветром и чем-то крепче чая, и Тётя Валя в пуховом платке, с миской «холодца, мало ли».
— С Новым годом, так сказать! — прохрипел Витя. — Слышим, у вас ЧП. Пульт, говорите, испарился?
Расследование стало публичным. Витя сразу взял командование на себя.
— Техника — она чувствительная! Чует пренебрежение! Вы, горожане, на кнопки жать — это пожалуйста, а по душам с техникой поговорить — это не.
Он взял со стола отвёртку (откуда она у бабы Нины на столе?) и направился к телевизору.
— Дядя Витя, что вы?! — ахнул Артём.
— А вдруг внутри закатился? Механизм знаю, я ж ему динамик менял!
Бабушка аж побледнела, глядя на заднюю крышку «Рубина». Артём почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Это был уже вандализм.
Тётя Валя тем временем завела допрос с пристрастием.
— Нина, а ты не припоминаешь, кому могла неугодной быть? Может, слово какое обидное кому сказала?
Баба Нина нахмурилась. Софи, плохо понимая суть, но улавливая напряжённые ноты, старательно вытирала уже чистую тарелку.
— Да вроде никого... — начала бабушка, но Витя, отрываясь от телевизора, рявкнул.
— А про мои руки в прошлом годе? Что «из одного места растут»? Это ж я тебе забор чинил!
Повисла тягучая пауза. Артём увидел, как глаза Софи стали большими и растерянными. Она ловила слова, пытаясь собрать пазл.
— Я ж по-доброму! — всплеснула руками баба Нина.
— А я по-злому услышал! — парировал Витя. — Может, это тебе намёк? Что я, мол, мог?
— Да я и не думала! — голос бабушки дрогнул. И тут она нечаянно перевела взгляд на Софи. Быстро, мельком. Но все увидели. Все поняли.
Софи отставила тарелку. Лицо её стало каменным.
— Вы думаете, это я? — спросила она тихо, на своем чистом, но с акцентом русском. — Потому что я иностранка и не понимаю ваших… священных вещей?
— Да нет же, Софочка! — засуетилась баба Нина, но было поздно.
Артём почувствовал, как почва уходит из-под ног. Весь его тщательно выстроенный мост между двумя мирами рушился со скрежетом.
— Софи, тут никто не думает…
— Я вижу, как смотрят, — перебила она. И ушла на кухню. Дверь прикрыла, не хлопнув, а тихо, что было в тысячу раз хуже.
Было без пяти двенадцать. Катастрофа. Телевизор молчал, разобранный. Компания сидела за праздничным столом в гробовой тишине. Дядя Витя мрачно наливал себе сто граммов. Баба Нина смотрела на экран с выражением человека, наблюдающего за отплытием последнего ковчега. Артём думал, что ненавидит этот пульт, эту деревню, себя больше всего на свете. Он хотел сделать хорошо, а получилось как всегда — стыд, обида, нелепость.
И тут дверь на кухню скрипнула. Вышла Софи. Глаза у неё были красные, но она смотрела прямо.
— Я… я, кажется, знаю, где пульт, — сказала она, и голос её дрогнул. — Простите. Это я. Но не специально.
Все остолбенели. Она прошла через комнату, не глядя ни на кого, и вышла в сени. Как заворожённые, все потянулись за ней.
В неотапливаемых сенях пахло кожей и снегом. Софи подошла к огромной дедовской шубе, висевшей на гвозде. Засунула руку в бездонный внутренний карман и вытащила чёрный пластиковый прямоугольник. Она держала его, как улику.
— Всё очень глупо, — начала она. — После бани я надела эту шубу, чтобы выбежать на снег. Я так торопилась и смеялась… В кармане я нащупала это рукой. Подумала… ну не знаю, — она виновато посмотрела на бабу Нину, — какая-то важная, старая бабушкина вещь. Кошелёк, может, или табакерка. Чтобы не выпало… я специально протолкнула это глубже, в самый угол кармана. Прямо туда, где дырка в подкладке начинается. А потом, в жару, в чаепитии, я просто забыла. А когда начались поиски… — голос её дрогнул, — я сначала не связала одно с другим. А потом, когда стали смотреть на меня… я испугалась. Подумала, вы точно решите, что я сделала это нарочно. Чтобы испортить праздник.
Она замолчала, глотая слёзы. В тишине сеней её слова повисли ясно и понятно. Теперь оставался лишь один вопрос.
Все медленно повернулись к бабе Нине. Та стояла, уставившись на пульт, и на её лице медленно проступало понимание, смешанное с крайним смущением.
— Ой… мать честная… — тихо выдохнула она, хлопая себя ладонью по лбу. — Да ведь это я! Перед вашим приездом я за дровами выходила. В телевизоре «Поле чудес» начиналось… Чтоб не пропустить чего, взяла пульт с собой. Накинула шубу на плечи, он у меня в кармане и остался… А потом вас встречать бросилась… Совсем, старая, из ума выжила!
Тишину снова, как и час назад, взорвал раскатистый хохот дяди Вити.
— Ха-ха-ха! Так это ты, Нина, диверсантка-то оказалась! Сама подстроила, сама и расследует! Держи карман шире!
Баба Нина выдохнула. Подошла, взяла пульт, а потом обняла Софи за плечи, грубовато, по-мужицки.
— Глупая ты наша. Нашла же. Молодец.
В этих словах было столько нежности, что у Софи снова навернулись слёзы, но теперь уже другие.
В 23:55 все сидели перед телевизором. «Рубин» был собран, пульт лежал на коленях у бабы Нины, как скипетр, но теперь это был просто инструмент. Звучало новогоднее обращение президента. Никто, кроме бабушки, не вслушивался в слова. Артём смотрел на Софи, а она смотрела на бабушку, которая кивала, соглашаясь с чем-то с экрана.
Бой курантов. Шампанское. Дядя Витя поднял стопку.
— За то, чтобы потерянное находилось! А то, что нашлось, — не ломалось! И чтобы шубы наши были тёплыми, а карманы — честными!
Все выпили. Софи закашлялась от советского игристого, и все засмеялись.
После полуночи, за блинами, мир преобразился. Дядя Витя показывал Софи, как держать нож, чтобы вырезать из щепки ложку. Тётя Валя с важным видом консультировала Артёма, как правильно настроить «этот ваш вай-фай» на её телефоне. Баба Нина и Софи, уткнувшись в старый альбом, спорили, красивее ли были платья тогда или теперь.
Артём вышел на крыльцо. Мороз крепчал, звёзды висели низко, будто их можно было сбить палкой. Он чувствовал странное умиротворение. Детектив был раскрыт. Пропажа нашлась. Но нашлось и кое-что другое. Не идеальная картинка, а живая, колючая, тёплая правда. И это было лучше.
Софи вышла следом, накинув на плечи тот самый пуховый платок.
— Холодно, — сказала она и прижалась к нему.
— Да, — согласился он, обнимая её. — Зато по-настоящему.
И на этот раз в этом слове не было никакого комка в горле. Была лишь тихая, ясная уверенность.
............
Спасибо, что дочитали, поддержите канал лайком и подпиской.