— Мам, ну ты чего, опять? — голос Вити резанул по ушам громче, чем работающий телевизор. — Я же просил: майонез другой. Этот кислый, невозможно есть.
Надежда Ивановна замерла с ложкой над салатницей. Рука дрогнула, и белая клякса шлепнулась мимо, прямо на клеенку. Она не стала вытирать. Просто смотрела на эту жирную каплю. В кухне было душно так, что воздух казался густым, как этот самый майонез. Пахло вареной морковью, дешевым шампанским и почему-то пылью, хотя она мыла полы с утра дважды.
— Какой был в «Пятерочке», такой и взяла, — сказала она. Голос сел, пришлось откашляться. — Не нравится — не ешь.
— Ой, началось, — Марина, невестка, закатила глаза. Она сидела у окна, ковыряя наманикюренным ногтем пятно на скатерти. — Виктор просто сказал, что вкус другой. Зачем сразу в позу вставать, Надежда Ивановна? Мы к вам с душой, с подарками, а вы...
На столе действительно стоял пакет с «подарками». Коробка конфет по акции и набор кухонных полотенец. Третий за этот год.
— Картошка горит, — ровно сказала Лена, дочь. Она даже не повернула головы от смартфона.
Надежда Ивановна метнулась к плите. Схватила прихватку, дернула крышку. Из кастрюли пахнуло горелым крахмалом. Низ прихватился. Черная корка намертво прилипла к эмалированному дну.
— Ну вот, — вздохнул Витя. — Нормально год провожаем. Горелки пожрем.
Он встал, грузный, в тесной рубашке, которая расходилась на животе, и подошел к холодильнику. Достал бутылку водки, хотя до курантов оставалось еще два часа.
— Рано, — сказала Надежда.
— Мне в самый раз, — буркнул сын, срывая пробку зубами. — С такой атмосферой тут и запить недолго. Мать, сядь ты уже. Мельтешишь, в глазах рябит.
Надежда выключила газ. Картошку спасать не стала. Пусть едят так. Или не едят вовсе. В груди, где-то под ребрами, ворочался тяжелый, горячий ком. Она знала, зачем они пришли. Знала еще неделю назад, когда Витя позвонил и неестественно бодрым голосом напросился на Новый год. «По-семейному, мамуль, все вместе, как раньше».
Как раньше не было уже лет десять. С тех пор, как отца похоронили.
Она вытерла руки о передник, сняла его, бросила на стул и села на краешек табуретки. Ноги гудели. Варикоз к вечеру разыгрался, икры будто свинцом налили.
— Давайте сразу, — сказала она, глядя на свое отражение в темном окне. За стеклом, в желтом свете фонаря, падал мокрый, грязный снег. Он таял, не долетая до земли, превращаясь в слякоть. — Чего приехали? Денег нет. Пенсия только десятого.
Витя хмыкнул, разливая водку по рюмкам. Себе — полную, Марине — половинку. Лене даже не предложил.
— Обижаешь, мать. Мы что, побирушки? Мы о тебе думаем. О будущем твоем.
— О моем будущем? — Надежда усмехнулась. — Мне шестьдесят через месяц. Мое будущее — это поликлиника и дача летом. Если ноги ходить будут.
— Вот! — Витя ударил ладонью по столу. Вилка подпрыгнула и звякнула о тарелку. — Именно! Ноги, давление, сердце. Тебе тяжело. Эта квартира — сто метров почти, потолки три двадцать. Ты пока с тряпкой от прихожей до кухни дойдешь — уже устала. А коммуналка? Ты платежки видела? С нового года опять тарифы задирают.
— Я субсидию оформила.
— Да при чем тут субсидия! — вмешалась Лена, наконец отложив телефон. У нее был усталый, хищный взгляд. — Мам, мы же видим, как ты мучаешься. Ремонт нужен капитальный. Трубы гнилые, проводка искрит. Ты одна не потянешь.
— И что вы предлагаете? — Надежда взяла вилку, покрутила в руках. Металл холодил пальцы.
На кухне повисла пауза. Только телевизор в комнате бубнил что-то радостно-глупец про итоги года. Киркоров пел, блестки летели, все улыбались. А здесь, на кухне сталинской высотки, воздух сгустился так, что дышать стало трудно.
Витя выпил, крякнул, занюхал рукавом.
— Короче, мам. Вариант есть. Огонь просто. Клиент горячий, с наличкой. Готов взять хату как есть, без ремонта, даже мебель вывозить не надо. Цену дает — закачаешься.
— И? — Надежда смотрела ему прямо в глаза. У сына глаза были отцовские, голубые, только бегали они суетливо, как тараканы.
— Что «и»? Берем тебе однушку. В Новом Измайлово. Новый дом, лифт грузовой, пандус, все дела. Ремонт от застройщика — заезжай и живи. Чистенько, светло. Рядом лес. Воздух!
— А разницу? — тихо спросила она.
— А разницу... — Витя переглянулся с Мариной. Та чуть заметно кивнула. — Разницу мы в дело пустим. У меня тема есть, верняк. Логистика. Сейчас Китай прет, мам, ты не понимаешь, там маржа бешеная. Мы с ребятами фуры гоняем...
— Понятно, — Надежда встала. Подошла к раковине, открыла кран. Вода ударила в жестяное дно. Ей просто нужно было заглушить их голоса. — Очередная «тема». Как с биткоинами в прошлом году? Или как с автосервисом, который ты открывал, а потом мы кредит три года всем миром закрывали?
— Ну ты не сравнивай! — взвился Витя. Лицо у него пошло красными пятнами. — Там партнеры кинули. А тут я сам.
— А я? — Лена подала голос. — Вить, мы же договаривались. Мне ипотеку гасить надо. У меня двое детей, они в одной комнате спят.
— Погасишь ты свою ипотеку, — отмахнулся брат. — С первого оборота отдам.
— С какого оборота? — Лена резко развернулась к нему. — Ты сказал, сразу попилим! Маме однушку, остальное пополам!
Надежда закрыла кран. Тишина вернулась, только теперь она была звенящей.
— Значит, уже поделили, — сказала она. Не спросила — утвердила. — Шкуру неубитого медведя. То есть, меня.
— Мама, не начинай драму, — Марина поморщилась, словно у нее заболели зубы. — Никто вас не хоронит. Просто рассуждайте логически. Вы одна на семидесяти восьми квадратах. Это эгоизм, честное слово. В центре! Тут метр стоит как почка. А дети мучаются. Витя на съёмной, мы с кредитами. Вам самой не стыдно? Сидите тут, как собака на сене.
Слова упали тяжелыми камнями. «Собака на сене». Надежда посмотрела на свои руки. Кожа сухая, в пигментных пятнах. Этими руками она стирала пеленки Вите. Этими руками таскала сумки с рынка в девяностые, когда завод встал. Этими руками мыла подъезды, чтобы Лене купить зимние сапоги.
— Не стыдно, — сказала она тихо.
— Что? — не расслышал Витя.
— Не стыдно мне! — рявкнула она так, что Марина подпрыгнула на стуле. — Я эту квартиру с отцом потом и кровью зарабатывала! Двадцать лет в цеху! В очереди стояли! Ремонт сами делали, по ночам обои клеили! А вы? Вы хоть гвоздь здесь забили?
— Опять двадцать пять, — простонал Витя. — Мам, время другое сейчас. Другое! Капитал должен работать. Квартира — это актив. Мертвый актив сейчас. А может стать живыми деньгами.
— Для тебя? — Надежда прищурилась. — А если я не хочу в Новое Измайлово? Если я хочу здесь умереть, в своей спальне, где мы с отцом жили?
— Ну это уже маразм, Надежда Ивановна, — фыркнула Марина. — Умереть она хочет. О внуках бы подумали. Артему в институт через год. На бюджет он не пройдет, там баллы конские. Платить чем?
— А работать Артем не пробовал? — спросила Надежда. — Или только в телефоне сидеть, как Лена?
— Не трогай Артема! — взвизгнула Марина. — Он творческая личность!
Часы в коридоре пробили одиннадцать. Звук был глухой, утробный. Бим-бом. Бим-бом. Остался час.
— Короче, — Витя налил себе еще, не чокаясь, махнул рюмку. Вытер губы ладонью. — Клиент завтра приедет. В двенадцать дня. Смотреть.
— Я никого не пущу.
— Пустишь, — голос сына стал жестким, чужим. Он больше не улыбался. — Потому что я уже задаток взял.
Надежда почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за край столешницы.
— Что ты сделал?
— Взял задаток. Триста тысяч. И уже потратил. Долги раздал, чтобы коллекторы не звонили. Так что, мамуль, назад дороги нет. Либо мы продаем хату и все в шоколаде, либо... ну, ко мне придут ребята серьезные. И тогда уже не до жиру будет. И тебе, и мне.
Лена ахнула, прикрыв рот рукой:
— Витя, ты дебил? Ты что натворил? Ты же говорил, просто покупатель есть!
— Заткнись! — рыкнул он на сестру. — А ты как хотела? Ипотеку свою закрыть на халяву? Рисковать надо!
Он повернулся к матери. Лицо у него было потное, глаза блестели пьяным, злым блеском.
— Документы где? Свидетельство о собственности? В серванте, в нижней полке?
Надежда молчала. Она смотрела на сына и видела не сорокалетнего мужика с одышкой, а маленького мальчика, который когда-то украл у нее из кошелька десятку на мороженое. Тогда она его не наказала. Пожалела. «Сладкого захотелось ребенку».
Вот оно. То мороженое. Выросло.
— Я не отдам документы, — сказала она твердо.
— Отдашь, — Витя встал. Стул с грохотом отлетел назад. — Куда ты денешься.
Он шагнул к ней. Огромный, нависающий. В кухне стало совсем тесно.
— Сядь, Витя, — сказала Надежда. Страха не было. Была ледяная пустота. — Сядь и послушай.
— Нечего слушать! Неси бумаги! Завтра сделка предварительная! Я обещал!
— Ты обещал то, что тебе не принадлежит.
— Я здесь прописан! — заорал он, брызгая слюной. — Это и мой дом тоже! Я имею право!
— Ты выписался пять лет назад, когда ипотеку брал, чтобы процент снизить, забыл? — напомнила Лена неожиданно злорадно. — Ты бомж, Витя.
— Заткнись, я сказал! — он замахнулся в сторону сестры, та вжалась в подоконник.
Марина вскочила:
— Так, прекратили истерику! Витя, успокойся. Надежда Ивановна, ну вы же умная женщина. Ну поймите, у него проблемы. Реальные проблемы. Если сделку сорвать, его... ну, покалечить могут. Вы этого хотите? Сына в инвалидном кресле?
Шантаж. Самый грязный, самый подлый. Материнским сердцем играют, как мячиком.
Надежда посмотрела на настенные часы. 23:45.
Она молча подошла к плите, открыла ящик со столовыми приборами. Витя напрягся, отшатнулся. Но она достала не нож. Она достала старую, потертую жестяную банку из-под чая «со слоном».
— Думаете, я глупец? — спросила она тихо, ставя банку на стол. — Думаете, я не вижу, как вы на меня смотрите? Как ждете, когда я освобожу жилплощадь?
Она открыла крышку. Внутри лежали бумаги.
— Вот они, — сказала она. — Документы. Техпаспорт. Выписка. Всё здесь.
Витя жадно подался вперед, руки у него тряслись.
— Ну вот, мам, — выдохнул он, и в голосе прорезались плаксивые нотки. — Ну можешь же, когда хочешь. Нормально же все будет. Мы тебе такую однушку найдем...
Он потянулся к бумагам.
Надежда накрыла их ладонью.
— Только есть один нюанс, Витя.
— Какой еще нюанс? Обременений нет, я проверял по базам.
— Базы твои устарели, — Надежда Ивановна усмехнулась, и эта усмешка была страшнее, чем любой крик. — Сегодня утром. Тридцать первого декабря. Пока вы спали. Я сходила к нотариусу.
В комнате по телевизору начали бить куранты. Далекий, торжественный звон пробивался сквозь шум в ушах.
— К какому нотариусу? — прошептала Марина. — Зачем?
— Вы же говорили, квартира — это актив? — Надежда Ивановна медленно вытащила из стопки верхний лист. Бумага плотная, с водяными знаками. Гербовая печать сияла в свете тусклой люстры. — Я решила, что вы правы. Нельзя такой ценности пропадать.
Она подтолкнула лист к сыну.
— Читай. Вслух.
Витя схватил бумагу. Глаза его бегали по строчкам, расширяясь с каждой секундой. Рот открылся, но звука не было. Он стал белым, как скатерть.
— Что там? — взвизгнула Лена, выхватывая листок у брата. — "Договор... ренты... с пожизненным содержанием"? Мама, это что?!
— Это значит, детки, — Надежда Ивановна выпрямилась. Спина перестала болеть. Ноги налились не свинцом, а силой. — Что квартира мне больше не принадлежит.
— Кому?! — заорал Витя, хватаясь за голову. — Кому ты ее отдала?!
— Государству? — прошептала Марина. — Фонду?
Надежда Ивановна посмотрела на часы. 23:59. Шампанское в бутылке нагрелось. Салат заветрился.
— Нет, — сказала она спокойно. — Я нашла человека. Хорошего человека. Который будет платить мне тридцать тысяч в месяц к пенсии. И оплачивать коммуналку. И ремонт сделает. А взамен получит эту квартиру. Потом. Когда я умру.
— Ты спятила... — прохрипел сын. — Ты просто спятила... Кто этот аферист? Мы оспорим! Мы в суд подадим! Ты недееспособная!
— Оспоришь? — Надежда кивнула на документ. — Там справка от психиатра приложена. Свежая. Сегодняшняя. Я подготовилась, Витя.
— Кто он?! — взревел Витя, опрокидывая стол. Салатница полетела на пол, майонез брызнул на брюки Марины, бутылка водки покатилась, булькая, под диван. — Имя! Я его найду, я его урою!
— Не надо никого искать, — сказала Надежда Ивановна.
И в этот момент, ровно с последним, двенадцатым ударом курантов, в дверь позвонили.
Звонок был настойчивый, длинный, хозяйский.
Надежда Ивановна улыбнулась. Впервые за вечер искренне.
— А вот и он. Откройте, — сказала она, глядя на застывших в ужасе детей. — Это новый хозяин. И, кстати, Витя... он очень не любит, когда в его квартире шумят.
Витя попятился. Взгляд его метнулся к двери, потом к окну, потом на мать.
— Мама... кто там?
Надежда Ивановна не ответила. Она взяла со стола единственную уцелевшую мандаринку и начала медленно, с наслаждением ее чистить. Запах цитруса ударил в нос, перебивая вонь перегара и горелой картошки.
Звонок повторился. Кто-то за дверью вставил ключ в замок. Скрежет металла прозвучал как приговор.
Замок щелкнул...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.