— Слышь, мать, ты там скоро? Жрать охота, сил нет, — голос Виталика из комнаты доносился глухо, перебиваемый бубнежом телевизора. Там какой-то очередной комик в блестящем пиджаке шутил про тещу.
Надежда замерла с ножом в руке. На доске лежала горка нарезанной вареной моркови. Оранжевые кубики, липкие, сладковатые. Она смотрела на них и не могла вспомнить, для какого салата они предназначались. Для «Оливье»? Или для «Мимозы»? Или это вообще лишнее? В голове гудело, как в трансформаторной будке.
Тридцать первое декабря. Девять утра.
— Надя! — гаркнул Виталик громче. — Чайник поставь хоть, а? Я что, сам должен?
Она медленно положила нож. Руки были красные от горячей воды и свеклы. Ноготь на указательном пальце сломался еще вчера, когда она драила духовку, и теперь зазубрина цеплялась за кухонное полотенце, противно так, царапая ткань.
— Сейчас, — сказала она. Не крикнула. Просто сказала в стену.
На кухне было жарко и влажно. Окна запотели, по стеклу ползли мутные капли, стекая на подоконник, где уже стояли миски с холодцом. Вчера она варила их до трех ночи. Свиные ножки, чеснок, лавровый лист. Запах стоял такой плотный, что казалось, его можно резать тем же ножом, что и морковь.
Виталик появился в дверном проеме. В майке-алкоголичке, с отвисшим животом, который нависал над тренировочными штанами с вытянутыми коленями. Он почесал бок.
— Ну? Где чай? Я ж просил.
— Руки заняты, Виталь. Сам кнопку нажми.
Он скривился, будто она предложила ему вагон разгрузить.
— Началось… С утра пораньше настроение портишь. Праздник же, е-мое. Могла бы и уважить мужа.
Он все-таки ткнул кнопку чайника, демонстративно громко хлопнув крышкой. Потом полез в холодильник, сдвигая кастрюли с заготовками.
— Э, а колбаса где? Краковская?
— На нарезку, Виталь. Не трогай.
— Да я кусочек. Чего ты жадничаешь? Все равно гостям сожрать отдашь. А я тут голодный.
Он вытащил палку колбасы, откусил прямо так, не отрезая, вместе с хвостиком оболочки, выплюнул шкурку в раковину, прямо на немытую терку.
У Надежды внутри что-то щелкнуло. Тихонько так. Как будто в старых часах пружина лопнула. Дзынь.
— Положи, — сказала она.
— Да подавись ты, — он бросил колбасу на стол. Жирное пятно тут же расплылось по чистой скатерти, которую она только что постелила, чтобы «отлежалась». — Нервная какая. Климакс, что ли, опять разыгрался?
Он ушел, шаркая тапками. Через минуту телевизор заорал громче.
Надежда смотрела на пятно. Маленькое, жирное пятно на белой ткани с морозными узорами. Она купила эту скатерть месяц назад, прятала в шкафу. Хотела, чтобы красиво было. Как у людей.
Она взяла тряпку, начала тереть. Тряпка была старая, пахла сыростью. Пятно не оттиралось, только размазывалось, становясь серым.
В дверь позвонили. Настойчиво, три раза подряд.
Это приехали «дети». Сын Артем и невестка Леночка. Надежда вытерла руки о передник, поправила выбившуюся прядь волос и пошла открывать.
— Бабуля, привет! — внук Дениска, семилетний ураган, пронесся мимо нее, не разуваясь, прямо по ковру в комнату к деду.
— Здрасьте, мама, — буркнул Артем, затаскивая пакеты. Из пакетов звенело стекло.
Леночка вошла следом. В шубке, румяная с мороза, пахнущая дорогими духами, которые перебили запах холодца и вареной моркови. Она скинула сапоги, брезгливо поморщившись, когда наступила на коврик у двери.
— Ой, Надежда Петровна, у вас тут как в бане. Дышать нечем. Окно бы открыли.
— Холодец стынет, Лена. Сквозняк нельзя, — ответила Надя, принимая у сына тяжелую сумку. — Артем, помоги отцу стол раздвинуть в большой комнате.
— Мам, ну дай отдышаться. Мы в пробке час стояли. Есть что пожрать? А то мы не завтракали, береглись перед застольем.
Надежда почувствовала, как тяжесть сумки оттягивает плечо.
— Бутерброды сделайте. Там сыр есть.
— Сыр? Тот, российский? — Лена прошла на кухню, цокая каблучками домашних туфель, которые привезла с собой. Она открыла холодильник, окинула взглядом полки. — Ой, Надежда Петровна, вы опять этот майонез взяли? Я же говорила, мы на ПП. Артемке нельзя жирное, у него холестерин. И майонез надо было брать легкий, или сметану греческую.
— В «Оливье» сметану не кладут, — глухо сказала Надя, разбирая пакеты сына. Водка. Три бутылки водки. Бутылка шампанского — самое дешевое, «Советское». И пачка сока. Всё.
— Ну, это у вас не кладут. А в цивилизованном мире следят за здоровьем, — Лена достала яблоко, помыла его и смачно хрустнула. — А что, рыбы красной не будет?
— Я просила Артема купить.
Артем, жующий бутерброд с тем самым сыром, отозвался из коридора:
— Мам, да забыл я! Там очередь была в рыбном отделе, километровая. Да нафига она нужна? И так еды навалом. Селедка же есть? Ну вот, под шубой сделаешь.
Надежда посмотрела на свои руки. Красные, шершавые. Селедка. Значит, опять чистить селедку. Вынимать эти мелкие, противные кости, пачкаться в масле, потом отмывать доску лимоном, чтобы не воняло.
— Ладно, — сказала она. — Идите в комнату. Не мешайтесь здесь.
— Ой, да мы и не мешаем. Только салатик я сама заправлю, ладно? Своим соусом. А то у вас вечно жирно получается, — Лена вышла, забрав яблоко.
Осталась гора нечищеной картошки. Кастрюля с мясом для запекания. Яйца, которые нужно почистить. Огурцы нарезать.
Время шло странно. То тянулось, как густая сгущенка, то летело, пропадая кусками.
Двенадцать дня.
Надежда стояла у плиты. Сковорода шкворчала, брызгаясь маслом. Она жарила куриные отбивные, потому что Виталик не ест запеченное мясо, ему надо «с корочкой». Параллельно в духовке стояла утка для гостей. На столе громоздились миски.
Зашла Лена. В руках телефон, что-то печатает.
— Надежда Петровна, там Дениска хочет мультики, а у вас пульт не работает. Батарейки есть?
— В ящике, в прихожей.
— Ой, мне искать лень. Может, вы посмотрите? А я пока за сковородкой пригляжу.
Надежда вытерла руки, пошла в прихожую. Ящик заедал, его нужно было дергать особым образом — чуть вверх и на себя. Виталик обещал починить его еще в мае.
Она нашла батарейки, вернулась в комнату. Виталик и Артем сидели на диване, пили пиво.
— О, мать пришла! — Виталик хохотнул. — Налей-ка нам еще по бокальчику, раз уж встала.
— Я готовлю, Виталь.
— Да ладно тебе, успеется. Новый год же! Расслабься. Ты вечно как загнанная лошадь. Сядь, посиди с семьей.
— Если я сяду, вы жрать что будете? Пульт?
Артем прыснул в кулак.
— Ну ты, мать, даешь. Агрессивная какая-то. ПМС, что ли?
Опять. Снова эта шутка. Смешная, видимо.
Надежда вернулась на кухню.
Запах гари ударил в нос сразу.
Лена стояла у окна, разговаривала по телефону, громко смеясь.
— Да, Машка! Представляешь, опять этот ковер на стене! Совок неистребим... Ой, подожди.
Надежда метнулась к плите. Сковорода дымилась. Отбивные — три штуки, самые большие, для мужиков — превратились в черные угольки снизу.
Она схватила сковородку, обожгла палец о раскаленный бортик, дернула рукой. Сковорода звякнула о решетку, жир плеснул на плиту, вспыхнуло маленькое пламя.
— Твою ж мать! — вырвалось у Нади.
Лена обернулась.
— Ой! Надежда Петровна! Вы что, сожгли мясо? Ну вот... Я же только на секунду отвлеклась. Попросила же вас!
— Ты сказала, что приглядишь, — голос Нади был тихим, сиплым.
— Ну я же не могу стоять над плитой как надзиратель! У меня тоже дела, меня люди поздравляют! — Лена обиженно надула губы. — И вообще, тут вытяжка не работает, дышать нечем. Я пойду к своим, а то у меня волосы едой пропахнут.
Она ушла.
Надежда осталась одна. Обожженный палец пульсировал болью. Она сунула его под струю ледяной воды. Вода била по раковине, разбрызгиваясь на тот самый кусочек краковской колбасы, который так и лежал на столе.
Она смотрела на черные отбивные. Их можно было попробовать спасти. Срезать горелое, потушить в соусе... Нет. Это будет уже не "с корочкой". Виталик будет ковыряться вилкой и гундеть.
Она сгребла мясо лопаткой и выкинула в мусорное ведро. Прямо так. Горячее. Пакет сразу сморщился и начал плавиться.
"Ничего", — подумала она. — "Утки хватит. Перебьются".
Три часа дня.
Надежда не садилась ни на минуту. Ноги гудели, вены на икрах надулись узлами. Спина ныла тупой, привычной болью чуть ниже поясницы.
Она нарезала хлеб. Батон крошился, нож был тупой. Виталик обещал поточить ножи неделю назад.
— Ба, дай попить! — на кухню влетел Денис.
— Возьми компот на столе.
— Фу, компот. Я колу хочу! Папа купил колу?
— Нет, Денис. Колу не покупали. Пей сок.
— Не хочу сок! Хочу колу! — мелкий начал ныть, пиная ножку стола. Стол шатался, миски с салатами звенели.
— Денис, прекрати.
— Ты злая! Мама сказала, что ты злая, потому что у тебя жизнь не удалась!
Надежда замерла с ножом над батоном. В кухне стало очень тихо. Слышно было только, как капает кран и как за стеной бубнит телевизор.
— Что мама сказала?
Денис, поняв, что сболтнул лишнее, но не чувствуя опасности, повторил:
— Сказала папе, что ты просто завидуешь, что мы молодые и живем в кайф, а ты всю жизнь на деда батрачишь и ничего не видела. И что у тебя "синдром жертвы". Вот.
Надежда медленно положила нож.
— Иди к маме, Денис.
Внук убежал.
Синдром жертвы. Жизнь не удалась.
Она оглядела кухню. Старый гарнитур, местами отклеившаяся кромка. Плитка с трещинкой у мойки. Занавески, которые она стирала и крахмалила вчера.
Она вспомнила, как тридцать лет назад, в такой же предновогодний день, она стояла на этой же кухне, беременная Артемом, и лепила пельмени, потому что Виталик пригласил друзей. Он тогда сказал: "Надюха, потерпи, вот раскручусь, купим посудомойку, будем в рестораны ходить".
Посудомойку они так и не купили. "Места нет", "Дорого", "Руками лучше моется".
Она подошла к окну. На улице уже темнело. Синяя, промозглая предновогодняя тьма. Фонарь у подъезда моргал, освещая грязный снег и переполненные мусорные баки. Кто-то тащил елку, оставляя за собой след из мишуры.
Ей вдруг захотелось выйти туда. Просто выйти. Без пальто. Сесть на лавочку и сидеть, пока не замерзнет.
— Мам! — голос Артема. — Там закуска нужна! Мы первую открыли, проводы старого года типа. Неси огурцы и грибы!
Надежда вздохнула. Глубоко, так, что ребра заболели. Достала банку с маринованными грибами. Крышка не поддавалась. Она крутила её полотенцем, потом ножом поддевала. Щелчок. Открылась. Рассол плеснул на руку, на ссадину от терки. Щипало немилосердно.
Она выложила грибы в хрустальную вазу. Красивую, тяжелую, доставшуюся еще от свекрови.
Понесла в комнату.
Там было накурено, хоть она и просила курить на балконе. Окно приоткрыто, тянуло холодом по ногам. Виталик сидел в кресле, раскрасневшийся, уже "тепленький". Артем разливал водку. Лена сидела в телефоне, поджав ноги на диван.
— О, грибочки! — Виталик потянулся вилкой, даже не дождавшись, пока она поставит вазу на стол. — Наконец-то. А то сухомятка одна.
Надежда поставила вазу.
— Виталь, ты бы хоть рубашку надел. Гости же.
— Да какие гости? Свои все. Чего мне, при параде сидеть? Мне так удобно. Отстань, Надь.
— Мама права, пап, — вдруг сказала Лена, не отрываясь от экрана. — Выглядишь как... ну, непразднично.
— И ты туда же? — Виталик набычился. — Я в своем доме! Хочу — в трусах сижу! Я эту квартиру заработал!
"Заработал", — подумала Надя. — "Получили от завода, когда я в профкоме выбивала очередь три года". Но промолчала.
— Картошка скоро будет? — спросил Артем. — Есть хочется уже нормально.
— Скоро. Утка доходит.
Она вернулась на кухню.
Утка. Проклятая утка. Она стоила кучу денег, Надя откладывала с пенсии. Фермерская.
Она открыла духовку. Жар ударил в лицо. Утка была красивая, золотистая. Жир шкворчал на противне.
Надо было доставать. Противень был тяжелый, старый, чугунный. Прихватки — тонкие тряпочки.
Она взялась за края. Горячо. Очень горячо.
— Надя! Хлеба еще нарежь! — крикнул Виталик.
Руки дрогнули. Не от крика, нет. От какой-то внезапной слабости. Левая рука соскользнула. Противень накренился.
Она попыталась перехватить, но жир, кипящий, раскаленный жир, плеснул через край. Прямо на правую руку, на запястье, выше, на халат.
— А-а-а! — вскрикнула она, роняя противень.
Грохот был страшный. Чугун ударился об пол, утка вылетела, проехала по линолеуму, оставляя жирный маслянистый след, и уткнулась в мусорное ведро. Жир залил пол, брызнул на шкафы.
Боль пришла через секунду. Жгучая, нестерпимая. Кожа на руке моментально покраснела, пошла пузырями.
В кухню никто не прибежал.
Слышно было только смех из комнаты. Они там смеялись. Над чем-то своим. Грохота не услышали? Или привыкли, что на кухне вечно что-то падает?
Надежда стояла, прижимая обожженную руку к груди. Слезы текли сами собой, горячие, соленые. Она смотрела на утку. Та лежала на боку, крылом в мусорном ведре, вся в пыли и собачьей шерсти, которая скапливалась в углу, где веник не доставал.
Фермерская утка. Три тысячи рублей. Главное блюдо.
Она сползла по стене на табуретку. Сидела, баюкая руку. Ждала. Ну сейчас же кто-то выйдет? Запах гари, грохот...
— Мам? — голос Артема. — Ты там долго? Водка греется!
Они не слышали. Им было все равно.
Надежда встала. Подошла к раковине. Включила холодную воду, сунула руку под струю. Боль чуть притупилась, но не ушла. Она посмотрела в зеркало, висевшее над раковиной (Виталик повесил, бриться любил на кухне).
Оттуда на нее смотрела старая, усталая женщина. С серым лицом, с синяками под глазами, с всклокоченными волосами. На халате — пятно жира. В глазах — пустота.
"Синдром жертвы". "Жизнь не удалась".
— Значит, так, — сказала она своему отражению. Голос был чужой. Хриплый.
Она выключила воду. Боль вернулась пульсацией. Она не стала ничем мазать. Пусть болит. Это отрезвляет.
Она подошла к холодильнику. Открыла морозилку. Достала пачку замороженного горошка, приложила к руке. Стало легче.
Затем она сделала то, чего не делала никогда.
Она подошла к мусорному ведру. Взяла утку за ногу. Подняла. Отряхнула от пыли. И положила обратно на противень.
Грязь, шерсть, прилипшая к жирной корочке — все осталось.
Она не стала это смывать.
Затем она взяла тряпку. Грязную половую тряпку, которой вчера мыла коридор. И вытерла жир с пола. А потом этой же тряпкой, не споласкивая, протерла края блюда, на которое собиралась выкладывать утку.
Внутри неё было пусто и холодно. Как в той самой предновогодней тьме за окном. Ни злости, ни обиды. Только ледяное спокойствие.
Она положила утку на блюдо. Обложила её той самой картошкой, которая тоже валялась на полу. Украсила веточками петрушки. Красиво получилось. Празднично.
Семь часов вечера.
Стол был накрыт. Хрусталь, салаты, мандарины. В центре — утка.
Все уже сидели. Виталик надел рубашку, но не застегнул на пузе — тесно. Лена подкрасила губы. Артем уже был изрядно пьян.
— О-о-о! — протянул Виталик, увидев утку. — Вот это я понимаю! Королева стола! Ну, мать, угодила! А запах-то какой!
Надежда села на свое место. С краю, на табуретку, потому что стульев не хватило. Руку она замотала бинтом, спрятала под шаль.
— Что с рукой, Надежда Петровна? — спросила Лена, накладывая себе салат.
— Обожглась немного. Ерунда.
— Аккуратнее надо, — наставительно сказал Виталик, отрывая утиную ножку. Он жадно вгрызся в мясо. Жир потек по подбородку. — М-м-м! Вкуснотища! Сочная какая! С полом, говоришь, мыла? — он засмеялся своей шутке.
Надежда смотрела, как он ест. Смотрела, как Артем накладывает картошку. Как Денис тянет руку за крылышком.
Вся эта грязь, вся эта пыль с пола — теперь внутри них.
— Ну, давайте проводим старый год! — провозгласил Артем, поднимая рюмку. — Чтобы в новом все было зашибись! Чтобы бабла побольше, проблем поменьше!
Они чокнулись. Надежда подняла свой бокал с соком.
— Мам, а ты чего не пьешь? — удивился сын. — Хоть шампусика бы пригубила.
— Я потом. Попозже.
— Ну как знаешь.
Они пили, ели, смеялись. Телевизор орал. Голубой огонек. Филипп Киркоров в перьях.
Надежда сидела и молчала. Она чувствовала себя шпионом во вражеском стане. Диверсантом, который только что отравил колодец, но никто еще не знает.
— Слушай, Надь, — Виталик, разморенный едой и водкой, откинулся на спинку стула. — А классно мы сидим, да? Все-таки семья — это главное. Вот я смотрю на тебя и думаю: повезло мне с бабой. Хозяйственная. Готовишь вкусно. Хоть и пилишь меня иногда, но кто не пилит?
Он потянулся своей жирной рукой, чтобы похлопать ее по плечу.
Надежда дернулась, уклоняясь.
— Ты чего? — удивился муж.
— Не трогай меня.
Сказано это было тихо, но так отчетливо, что даже Лена перестала жевать.
— В смысле? — не понял Виталик. — Ты че, обиделась, что ли? Из-за колбасы утренней? Ну ты даешь, Надька. Злопамятная какая.
— Я не обиделась, — сказала она. — Я просто устала.
— Ну так отдохни! Вон, поешь утки. Реально вкусная получилась, с изюминкой какой-то.
С изюминкой. Да. С пылью из-под плинтуса.
Надежда встала.
— Я пойду полежу.
— Сейчас? — возмутилась Лена. — Скоро же президент выступать будет! Десять вечера уже! А горячий чай? А торт?
— Сами. Всё сами. Чайник на кухне. Торт на балконе.
Она вышла из комнаты. В спину ей понеслось недоуменное бормотание.
Она зашла в спальню. Закрыла дверь. Повернула щеколду. Впервые за много лет закрылась от них в собственной квартире.
В комнате было темно. Она не стала включать свет. Подошла к шкафу.
С верхней полки, из-под стопки простыней, она достала конверт. Плотный, бумажный конверт. Там были деньги. Её «гробовые». Сто пятьдесят тысяч рублей. Она копила их пять лет, откладывая с каждой пенсии, с каждой подработки (мыла полы в подъезде, пока никто не видел).
Она сунула конверт в карман халата.
Потом открыла шкаф с одеждой. Достала чемодан. Старый, потертый, с которым они ездили в Анапу десять лет назад.
Начала кидать туда вещи. Свитера, белье, документы. Паспорт, полис, свидетельство о браке… Нет, свидетельство о браке оставила. Бросила на кровать.
Рука болела адски, но эта боль подстегивала. Движения были резкими, точными.
Она переоделась. Сняла халат, пахнущий горелым маслом и унижением. Надела джинсы, которые купила себе в тайне и никогда не носила — Виталик говорил, что в её возрасте джинсы носить неприлично. Надела шерстяную водолазку.
В дверь постучали.
— Надь! Ты чего там закрылась? — голос Виталика был недовольным. — Выходи давай, торт резать надо! Лена не знает, где нож для торта!
Надежда застегнула молнию на чемодане.
— Надя! Открой, кому говорю! Тебе плохо, что ли? Скорую вызвать?
Она подошла к двери. Постояла секунду.
За этой дверью была её жизнь. Тридцать пять лет жизни. Кастрюли, носки, пьянки мужа, двойки сына, вечное «должна», «надо», «потерпи».
Она открыла дверь.
Виталик стоял с куском торта в руке, уже надкусанным. Увидев чемодан, он поперхнулся крошками.
— Ты… Ты куда это собралась? На ночь глядя?
Надежда молча прошла мимо него, волоча чемодан по коридору. Колесики грохотали по ламинату.
— Э! Мать! Ты че удумала? — Артем высунулся из зала. Лицо пьяное, глаза мутные. — Куда поехала?
Лена вышла следом, вытирая губы салфеткой.
— Надежда Петровна, это шутка такая? Новогодний розыгрыш?
Надежда обувалась. Молча. Надевала зимние сапоги, застегивала пуховик.
— Надя! — Виталик наконец очнулся, подбежал, схватил её за рукав. — Ты спятила? Какой уходить? Новый год через час! Куда ты пойдешь? Кто убирать будет? Кто посуду мыть будет?
Надежда посмотрела на него. Внимательно так. Как будто видела впервые. Разглядела каждую лопнувшую капиллярную сетку на его носу, каждую жирную пору.
— Кто посуду мыть будет? — переспросила она тихо.
И вдруг рассмеялась. Страшно так, отрывисто.
— Никто, Виталик. Никто. Сами мойте. Или выкиньте вместе со столом. Мне плевать.
Она вырвала руку.
— Ключи, — вдруг сказал он. — Ключи отдай.
Это было так мелочно, так по-виталиковски. Не «останься», не «люблю», а «ключи отдай».
Надежда достала связку из кармана. Бросила на пол. Прямо к его тапкам.
— Забирай. И квартиру забирай. И свою жизнь тухлую. Я увольняюсь, Виталя. Без выходного пособия.
Она открыла входную дверь. Холодный воздух из подъезда ударил в лицо, свежий, пахнущий чужой жареной картошкой и хлопушками.
— Мам, ну ты че, серьезно? — заныл Артем. — Ну хорош концерты устраивать! Перед Леной неудобно! Вернись!
— Пошел ты, — сказала она сыну. Впервые в жизни.
И вышла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Она шла по улице. Чемодан скакал по наледи. Снег скрипел под ногами.
Было двадцать три часа пятнадцать минут.
Город гудел. Где-то уже запускали салюты. Окна домов светились разноцветными гирляндами. В каждом окне — столы, люди, тосты.
А она шла одна. С чемоданом и обожженной рукой.
Куда? К сестре в Тверь? Поздно, электрички не ходят. В гостиницу? Дорого, да и мест нет наверняка.
Она дошла до остановки. Пусто. Только ветер гоняет пустую банку из-под пива.
Она села на ледяную скамейку. Чемодан поставила рядом.
Телефон в кармане разрывался. Звонил Виталик. Звонил Артем. Даже Лена звонила.
Она достала телефон. На экране высветилось: «Муж».
Она нажала «Выключить». Экран погас.
Тишина.
И тут к остановке подъехало такси. Желтая машина, грязная по самую крышу. Водитель притормозил, опустил стекло.
— Мать, тебе куда? Я в парк еду, смена кончилась. Могу подбросить, если по пути.
Надежда посмотрела на водителя. Молодой парень, нерусский, глаза черные, усталые.
— А вы в центр едете? — спросила она.
— В центр? Ну, могу и через центр. Садись. Праздник же. Бесплатно не повезу, но по счетчику, без накруток.
Она села на переднее сиденье. В машине пахло дешевым ароматизатором «елочка» и табаком. Тепло.
— Куда именно в центре? — спросил парень, трогаясь.
Надежда задумалась. Куда?
И тут она вспомнила.
Полгода назад она нашла в почтовом ящике странное письмо. Без обратного адреса. Там лежала открытка с видом старого дома с колоннами и записка: «Если станет совсем невыносимо — приходи. Мыслюковский переулок, дом 13, квартира 7. Ключ под ковриком. Это твое наследство, Надя. Тетя Варя».
Тетя Варя умерла десять лет назад. Надежда думала, это чья-то злая шутка. Но записку сохранила. Она лежала в паспорте, в том самом кармане.
— Мыслюковский переулок, 13, — сказала она.
Водитель присвистнул.
— Ого. Это ж элитка старая. Там одни профессора жили раньше. Ну, погнали.
Они ехали по полупустым улицам. Мимо мелькали елки, витрины.
Подъехали к дому. Сталинка. Огромная, мрачная, но величественная. Ворота во двор были закрыты, но калитка приоткрыта.
— Приехали, мать. С тебя пятьсот.
Она отдала деньги. Вытащила чемодан.
Подъезд был темный, пахло старым деревом и почему-то ладаном. Лифта не было. Она потащила чемодан на третий этаж.
Квартира номер 7.
Огромная, двустворчатая дверь, обитая кожей, которая местами потрескалась.
Коврика не было.
Надежда похолодела. «Ну вот и все, глупец старая. Поверила в сказку. Какое наследство? Какой ключ?»
Она опустилась на корточки, пошарила рукой по пыльному полу перед порогом. Пусто.
Слезы снова подступили к горлу. Куда теперь? На вокзал? Бомжевать?
И тут её палец наткнулся на гвоздик, торчащий из наличника двери, высоко, почти у самого верха. На гвоздике что-то висело.
Она встала на цыпочки. Сняла.
Ключ. Тяжелый, старинный, с бородкой.
Руки тряслись так, что она не могла попасть в скважину. Раз, два... Есть.
Замок щелкнул мягко, как будто его смазали только вчера.
Дверь подалась со скрипом.
Надежда шагнула в темноту.
Щелкнула выключателем.
Свет зажегся не сразу, сначала моргнул, потом вспыхнула огромная хрустальная люстра под потолком.
Надежда ахнула.
Это была не квартира. Это был музей. Высокие потолки с лепниной. Картины на стенах в золоченых рамах. Антикварная мебель. Паркет, натертый до блеска.
И ни пылинки. Как будто здесь кто-то жил и убирался каждый день.
Но самое странное было не это.
Посреди огромной гостиной был накрыт стол.
На одну персону.
Белая скатерть, серебряные приборы, свечи в канделябрах (не зажженные). Тарелка тончайшего фарфора. И бутылка вина. Дорогого, французского, судя по этикетке, покрытой пылью веков.
А на тарелке лежала записка.
Надежда, не разуваясь, прошла по паркету. Взяла листок.
Почерк был не тети Вари. Это был мужской, резкий, размашистый почерк.
«Здравствуй, Надежда. Я ждал тебя тридцать лет. У нас мало времени. Часы бьют двенадцать, и игра начинается. Если ты съела хоть кусок с того стола, что готовила мужу — уходи немедленно. Если нет — зажги свечу».
Надежда стояла, сжимая бумажку. В животе урчало от голода — она не ела с утра ни крошки. Даже не пробовала, когда готовила — от запаха еды тошнило.
Где-то вдалеке начали бить куранты.
Бум. Бум. Бум.
Она пошарила по столу. Спички лежали рядом с приборами.
Дрожащей рукой она чиркнула спичкой. Огонек вспыхнул, освещая её лицо.
Она поднесла спичку к фитилю свечи.
Как только пламя коснулось воска, в глубине квартиры, где-то в темном коридоре, ведущем в спальни, раздались шаги. Тяжелые, уверенные мужские шаги.
И голос, глубокий, бархатный, пробирающий до костей, произнес:
— Ну наконец-то. Я уж думал, ты никогда не решишься...
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.