— Ты масло не то берешь. Дешевое. Оно на сковородке горит, а ты и не чувствуешь. Привыкла уже к гари-то.
Галина сидела у окна, занимая собой, кажется, половину шестиметровой кухни. В одной руке у неё дымилась кружка с моим парадным чаем — тем самым, с жасмином, который я берегла для Нового года, — а другой она лениво ковыряла зубочисткой в зубах. Халат на ней был махровый, ярко-розовый, распахнутый на груди чуть больше, чем прилично при живом брате в доме. Но Вити дома не было, была только я и этот бесконечный, тягучий ноябрь за окном.
Я молча перевернула котлету. Шипение масла на секунду заглушило её голос, но Галя тут же повысила тон:
— Оль, ты слышишь? Я говорю, канцерогены это. Мама всегда говорила: экономишь на масле — тратишься на лекарства. Кстати, ты Вите таблетки от давления купила? Те, что я в ватсапе скидывала?
— Купила, — буркнула я, не оборачиваясь.
Нож в моей руке двигался механически, нарезая огурец. Тонко. Прозрачно.
— А зря, — тут же переобулась золовка. — Я вчера передачу смотрела, там профессор выступал. Говорит, вся эта химия — мертвому припарка. Надо травами чиститься. Я тебе потом распишу курс. У меня знакомая есть, она по чакрам видит, где застой. У Вити точно застой. Он у тебя серый какой-то ходит. Не кормишь мужика энергией, Оль. Пустая ты.
Она приехала в четверг. «На пару дней, документы оформить в центре, а то из нашего Заречья не наездишься». Сегодня был вторник. Сумка её, огромная, раздутая, как сытый питон, так и стояла в коридоре, перегораживая проход к туалету. Каждый раз, пробираясь ночью, я цеплялась за лямку мизинцем.
Свекровь, Валентина Петровна, сидела тут же, на табуретке в углу. Она приехала вместе с дочерью — «поддержать Галочку в делах». Свекровь была маленькая, сухая, похожая на сушеный гриб, но места занимала эмоционально еще больше, чем Галина телесно.
— Галя дело говорит, — скрипуче вставила она, кроша печенье прямо на клеенку. — Ты, Оля, не обижайся, но выглядишь ты… потасканно. Жене надо цвести. А ты как этот… фикус у тебя в коридоре. Пыльный. Витеньке праздник нужен, а не унылое лицо после смены.
Я положила нож на стол. Звук вышел громким. Стук металла о столешницу заставил муху, сонно ползающую по банке с сахаром, взлететь.
— Я работаю, Валентина Петровна. Две смены подряд. Чтобы ипотеку закрывать. И кредит за машину, на которой Витя вашу рассаду возит.
Галина закатила глаза так картинно, что стало видно белки.
— Ой, опять она про деньги. Скучная ты, Оль. Деньги — это энергия. Их надо с легкостью отпускать, тогда они вернутся. Вот я никогда не считаю копейки, и видишь? Живу припеваючи. Муж обеспечивает, сама при деле. Главное — посыл во Вселенную. А ты зажатая. Плечи вон как каменные.
Она встала, подошла сзади и ткнула меня пальцем в трапецию. Больно, остро, своим нарощенным ногтем с какими-то стразами.
— Камень! — констатировала она. — Мам, ну ты посмотри! Как Витька с ней спит? Там же ни мягкости, ни женственности.
Я дернула плечом, сбрасывая её руку.
— Котлеты готовы. Садитесь есть, пока горячие.
— Я жареное на ночь не буду, — Галина демонстративно отодвинула тарелку. — Мне бы йогурт. Или авокадо. У тебя есть авокадо?
— Нет.
— Ну вот. В пятерочке за углом по акции были. Неужели трудно было взять? Ладно, поем хлеба с сыром. Только сыр у тебя, Оль, тоже… пластмассовый какой-то. Российский? Фу.
За окном сгущались сумерки. Темнота в ноябре наваливается рано, в четыре дня уже кажется, что жизнь кончена. Снег с дождем хлестал по стеклу, оставляя грязные разводы. Батареи грели еле-еле, в квартире было промозгло, но Галина ходила босиком, демонстрируя свежий п.., и постоянно открывала форточку — «проветрить застойную энергию».
Через час пришел Витя.
Он ввалился в прихожую мокрый, усталый, с пакетом из «Магнита». С него текло. Я вышла встречать, привычно потянулась за пакетом, но Галина опередила. Она выплыла из кухни, как каравелла, благоухая моими духами — флакон стоял в ванной, и уровень жидкости там упал на треть за эти дни.
— Витюша! — взвизгнула она, повисая у него на шее. — Кормилец пришел! Устал? Ой, мокрый весь! Оля, ну что ты стоишь? Полотенце дай мужику!
Я молча протянула сухое полотенце, которое и так держала в руках. Витя виновато посмотрел на меня поверх плеча сестры. В его взгляде читалось привычное: «Ну потерпи, они же ненадолго».
— Привет, Оль, — тихо сказал он, выпутываясь из объятий сестры. — Там на дорогах ад. Думал, не доеду.
— Конечно, ад! — подхватила свекровь, выглядывая из кухни. — Потому что все злые. А ты, сынок, у нас светлый. Тебе бы машину получше, повыше. В этом твоем "Логане" никакой статусности. Галочка вон говорит, сейчас китайцы хорошие пошли, с панорамной крышей.
— Мам, у нас кредит еще два года, — устало выдохнул Витя, стягивая ботинки. Один шнурок запутался, намокший узел не поддавался.
— Кредиты, кредиты… — зацокала языком Галина, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. — Мышление бедняков. Надо расширять горизонты, Вить. Вот мой Олег взял «Тугеллу» — и сразу заказы поперли. Потому что Вселенная видит: человек готов к роскоши. А вы жметесь. Оля твоя на всем экономит, вот и результат.
Я развернулась и ушла в ванную. Включила воду на полную мощь. Шум струи, бьющей в фаянс, немного успокаивал. Руки дрожали. Не от страха — от бешенства, которое копилось где-то в районе солнечного сплетения, тяжелым, горячим комом.
Зеркало было заляпано брызгами зубной пасты. На полочке царил хаос: мои кремы были сдвинуты в угол, а центр занимала батарея тюбиков и баночек Галины. Какой-то скраб с запахом гнилого кокоса был открыт и уже подсох коркой.
«Два дня, — сказала я своему отражению. — Она сказала, на два дня. Сегодня вторник. Завтра среда. Если завтра она не уедет, я устрою скандал».
Но я знала, что не устрою. Я не умела скандалить. Меня воспитывали быть удобной, понимающей, терпеливой. «Худой мир лучше доброй ссоры», — говорила моя мама. «Терпи, ты же мудрая», — говорили подруги.
Я вытерла брызги с зеркала рукавом халата. Выдохнула. Выключила воду.
На кухне звенели вилки.
— ...и я ему говорю: Олег, нам нужен дом в Испании. А он смеется. Но я-то знаю, я уже визуализировала. Карту желаний составила. Ольге бы твой тоже карту сделать, а то живете, как кроты.
Среда началась с катастрофы.
Я проснулась от того, что в квартире пахло чем-то едким, химическим. На часах было семь утра. Вите на работу к девяти, мне — во вторую смену, можно было еще поспать, но запах въедался в ноздри.
Я вышла в коридор. Дверь в комнату, где спали свекровь с золовкой (на нашем раскладном диване, который мы покупали для гостей), была распахнута.
Галина стояла посреди гостиной. На полу были разложены газеты. На газетах стояли мои сапоги. Зимние, замшевые, дорогие — я купила их с премии месяц назад.
Они были обильно, густо залиты какой-то жирной пеной.
— О, проснулась! — бодро гаркнула Галина. — А я тут порядок навожу. Смотрю — обувь у тебя неухоженная. Замша вообще капризная, её пропитывать надо. Нашла у Вити в ящике спрей какой-то автомобильный, для торпеды. Написано «защита и блеск». Думаю, дай сестренке помогу.
Я замерла. Воздух в легких кончился.
— Это силиконовая смазка, — медленно, по слогам произнесла я. — Для пластика. Галя… это замша.
— Ну и что? — она выпрямилась, держа баллончик как оружие. — Кожа есть кожа. Впитается, мягче будет. Ты вечно все усложняешь. Спасибо бы сказала.
Я подошла к сапогам. Темно-коричневый бархатистый ворс превратился в скользкое, жирное месиво. Пятна уже расплылись, навсегда меняя структуру кожи. Десять тысяч рублей. Моя премия. Мои теплые ноги зимой.
— Ты испортила их, — мой голос был тихим, сиплым. — Их нельзя теперь носить.
— Здрасьте! — всплеснула руками свекровь, появляясь из кухни с бутербродом. — Галочка старалась, с утра пораньше встала, а ты опять с претензиями? Неблагодарная ты, Оля. Прямо желчью исходишь.
Витя вышел из спальни, застегивая рубашку. Увидел сапоги. Увидел мое лицо. Увидел баллончик в руке сестры.
— Галь, ну ты чего… — промямлил он. — Это ж реально для пластика.
— Ой, да ладно! — отмахнулась золовка. — Высохнет — как новые будут. Еще лучше! Воду отталкивать станут. Я, между прочим, свои «лабутены» так всегда обрабатываю, и ничего.
— У тебя нет лабутенов, — вырвалось у меня. — У тебя подделка с рынка «Садовод».
Повисла тишина. Звенящая, как натянутая струна. Галина покраснела — пятнами, от шеи к щекам.
— Ты… ты сейчас что сказала? — прошипела она. — Ты мою обувь считаешь? Да мой Олег мне оригиналы из Италии возит! Да я… да ты просто завидуешь! Потому что ты клуша, а я женщина!
— Девочки, не ссорьтесь! — Витя встал между нами, выставив руки вперед. — Оль, ну правда, может, высохнет? Отнесем в химчистку…
— Не высохнет, — я развернулась и пошла на кухню. Мне нужно было выпить воды. Или валерьянки. Или водки.
Руки тряслись так, что стакан стучал о зубы. Я слышала, как в комнате Галина громко, с надрывом жалуется матери:
— Нет, ты слышала? С рынка! Да я на себя столько трачу, сколько она за год не зарабатывает! Убогая! Вот поэтому у неё и детей нет нормальных, Бог не дает таким злым!
У нас есть сын. Пашка. Он учится в Питере, в военном. Он нормальный. Он замечательный.
Я поставила стакан в раковину. Стеклянное дно звякнуло о грязную тарелку — Галина опять поела ночью и не помыла за собой. Куски засохшего сыра прилипли к фаянсу.
К вечеру среды атмосфера в квартире стала плотной, как кисель. Я пришла с работы поздно, ноги гудели. На улице была слякоть, промозглый ветер швырял в лицо ледяную крошку. Старые сапоги, которые пришлось надеть, протекали на левой пятке. Носок был мокрым и холодным.
Дома было жарко и пахло пирогами.
Это должно было бы радовать. Запах дрожжевого теста, уюта. Но я знала этот запах. Это свекровь затеяла свою фирменную выпечку. Это значило, что вся кухня в муке, а духовку потом придется отмывать мне.
— О, явилась! — Валентина Петровна сидела во главе стола, румяная от жара духовки. — А мы тут плюшками балуемся. Витенька уже пять штук съел. Говорит, сто лет такого не ел, у жены-то вечно диетическое все, пресное.
Витя сидел, виновато уткнувшись в телефон. Перед ним стояла гора пустых тарелок.
— Садись, Оля, — сказала свекровь царственным тоном. — Поучись, как тесто ставить. Секрет-то в том, что с душой надо. А не как ты — бегом-бегом.
Галина сидела рядом, перебирая какие-то бумаги.
— Я тут подумала, — начала она, не поднимая головы. — У вас в зале диван неправильно стоит. По фэн-шую он перекрывает денежный поток. Надо его к той стене переставить, а шкаф вообще выкинуть. Он старый, советский, он бедность притягивает.
— Шкаф дубовый, — сказала я, снимая мокрый носок. — Ему сносу нет. И он тяжелый. Кто его таскать будет?
— Витя и переставит. Ему полезно, физнагрузка. А то пузо отрастил на твоих кашах. Завтра и займемся. Я уже на «Авито» посмотрела, можно этот хлам за самовывоз отдать.
Я почувствовала, как внутри что-то щелкнуло. Тихонько так. Предохранитель сгорел.
— Никто ничего переставлять не будет, — сказала я ровно. — Это моя квартира. И шкаф мой.
— Наша, — поправил Витя тихо.
— Наша, — согласилась я, глядя на него в упор. — Но не Галина. Галя, ты говорила — на пару дней. Завтра четверг. Неделя уже. Когда ты уезжаешь?
Галина замерла. Медленно отложила бумаги. Переглянулась с матерью.
— Ты меня выгоняешь? — голос её дрогнул, но не от обиды, а от какой-то наигранной театральности. — Мам, ты слышишь? Родную сестру мужа! В такую погоду!
— Оля, побойся Бога, — свекровь поджала губы, превратив рот в куриную гузку. — Галочке сейчас тяжело, у неё стресс, ей поддержка нужна, а ты… Куском хлеба попрекаешь? Местом?
— Каким стрессом? — я подошла к столу. — У неё же все шикарно. Муж богатый, дом в Испании в планах, туфли из Италии. Какой стресс, Валентина Петровна? Что документы оформлять неделю надо? В МФЦ все за один день делается.
— Много ты понимаешь в бизнесе, — фыркнула Галина, но глаза отвела. Впервые за эти дни она не смотрела на меня с вызовом. Она смотрела на свои руки, теребя край салфетки.
— Я спать, — сказала она резко, вставая. — Голова от тебя разболелась. Вампиришь ты, Оль. Чистый энерговампир.
Они ушли в комнату, громко хлопнув дверью. Витя остался на кухне. Он сидел, сгорбившись, катая хлебный мякиш по столу.
— Оль, ну зачем ты так? — спросил он тоскливо. — Видишь же, они на взводе.
— А я? Я не на взводе? Витя, она испортила мои сапоги. Она командует в моем доме. Она тебя глупец выставляет. Тебе нравится?
— Она сестра, — упрямо повторил он. — У неё сейчас… сложный период. С мужем там что-то.
— Что с мужем?
— Не знаю. Молчит. Говорит, в командировке он. Длительной.
Я посмотрела на закрытую дверь гостиной. Оттуда доносилось приглушенное бормотание. Свекровь и золовка о чем-то шептались.
Ночью мне не спалось. Духота в квартире стояла невыносимая, форточку на кухне я закрыла, чтобы не слышать шум проспекта, но воздух все равно был тяжелым. Витя храпел рядом, тихонько присвистывая.
Я встала попить воды. Прокралась в коридор, стараясь не скрипеть половицами — паркет у нас старый, еще от прежних хозяев.
Проходя мимо вешалки, я задела плечом куртку Галины. Белую, пуховую, короткую — совершенно не по погоде. Куртка соскользнула с крючка и мягко шлепнулась на пол.
Я наклонилась поднять её. Из внутреннего кармана, который был не застегнут, вывалился сложенный вчетверо лист бумаги. Обычный лист А4, но с какой-то синей печатью, просвечивающей сквозь сгиб.
Я не хотела читать. Честно. Я просто хотела сунуть бумажку обратно. Но взгляд зацепился за жирный шрифт заголовка. В свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь тюль, буквы были видны отчетливо.
Я развернула лист.
*«Должник: Смирнова Галина Петровна… Взыскать задолженность по кредитному договору… Общая сумма долга: 1 450 000 рублей…»*
Полтора миллиона.
Но это было не все. Под первым листом был второй. Смятый, с пятном от кофе. Это была копия расписки.
*«Я, Смирнова В.П. (свекровь), обязуюсь передать денежные средства, полученные от продажи жилого дома по адресу: п. Заречье, ул. Ленина, д. 45, в счет погашения долга моей дочери…»*
Я почувствовала, как пол под ногами качнулся. Они продали дом свекрови. Тот самый, в Заречье, куда мы возили рассаду. Дом, который был их единственным жильем.
В комнате за стеной скрипнул диван. Я замерла, прижав бумаги к груди. Голоса стали громче. Шепот превратился в шипение.
— …да глупец она, эта Олька, — голос Галины был злым, жестким, без всякой «женственности» и «энергий». — Схавает. Куда она денется? Витька тюфяк, он маму не выгонит. А ты, мам, дави на жалость. Сердце, давление. Скажи, что в Заречье климат плохой.
— Ой, боюсь я, Галя, — голос свекрови дрожал. — А если узнают, что дома-то нет? Что нам возвращаться некуда?
— Не узнают, пока мы здесь не закрепимся. Пропишемся как-нибудь. Надо Витьку обработать, чтоб он нас прописал. Типа для субсидии или пенсии московской. А там, по закону, хрен они нас выпишут, пенсионеров-то. Поживем годик-другой, а там видно будет. Может, они вообще разведутся. Ты видела, как она на него смотрит? Она его пилит постоянно. Разведутся — квартиру делить будут. Витькина доля — наша.
— А Олег твой? Точно не вернется?
— Да пошел он! Нашел себе молодуху. Квартиру съемную оплачивать перестал неделю назад. Мам, не ной. У нас план есть. Завтра начинай «умирать». Скорую вызовем. Пусть видят, что ты нетранспортабельна. А я при тебе сиделкой буду. Эта-то, медичка, вечно на работе. Вот и захватим территорию. Шкаф этот некрасивый выкинем, диван мой поставим…
Я стояла в темном коридоре, сжимая в руке холодный, скользкий от пота лист судебного приказа. Сердце колотилось где-то в горле, гулко, больно отдаваясь в висках.
Они не в гости приехали.
Они бомжи.
И они приехали, чтобы остаться. Навсегда. В моей квартире. В моей жизни. Вместо меня.
В ванной зашумела вода — видимо, кто-то забыл выключить кран до конца, или прорвало старую прокладку. Кап-кап-кап. Как отсчет времени.
Я посмотрела на дверь нашей спальни, где спал Витя. Он не знал. Или знал? Нет, он не мог так со мной поступить. Он просто слабый, но не подлый.
А вот они…
Я аккуратно положила бумаги обратно в карман куртки. Повесила её на крючок. Руки стали ледяными, но дрожь прошла. Вместо неё пришла ясность. Холодная, злая, хирургическая ясность.
«Захватить территорию? — подумала я, глядя на полоску света под дверью гостиной. — Ну попробуйте».
Я вернулась в спальню. Витя спал, раскинув руки. Я села на край кровати, взяла телефон. Четыре утра.
Я открыла приложение банка. На счету было двести тысяч — наша подушка безопасности, которую мы копили на ремонт дачи. Дачи, которой у нас, видимо, больше не будет, потому что свекровь и Галина сожрут все ресурсы.
Я перевела все деньги на свой отдельный счет, о котором Витя не знал.
Потом открыла сайт Госуслуг. Заказала выписку из ЕГРН на дом свекрови в Заречье. Ответ должен прийти завтра. Мне нужно документальное подтверждение, что дома больше нет. Что он продан.
Я не спала до утра. Лежала, глядя в потолок, где в свете фар проезжающих машин ползли серые тени. Я слушала, как за стеной ворочается "больная" свекровь и храпит "успешная" Галина.
Завтра начнется война. Не кухонная перепалка про котлеты и сапоги. Настоящая война за выживание.
Утром, когда я варила кофе, на кухню выползла Галина. Лицо у неё было помятое, под глазами — мешки. Без косметики она выглядела на все свои сорок пять, уставшая, злая тетка с рынка.
— Кофе есть? — буркнула она, не здороваясь.
— Есть, — я поставила перед ней кружку. — Пей. Набирайся сил.
— Чего это ты такая добрая? — подозрительно прищурилась она.
— Просто сегодня будет трудный день, Галя. Очень трудный.
Я улыбнулась. Впервые за неделю я улыбнулась искренне. Галина поежилась и запахнула халат плотнее, словно от меня повеяло могильным холодом.
В этот момент у неё на столе звякнул телефон. Она схватила его, глянула на экран и побелела.
— Кто там? — спросила я, помешивая ложечкой в пустой чашке. Дзынь-дзынь-дзынь.
— Не твое дело, — огрызнулась она, но руки у неё затряслись.
Я знала, кто там. Это было уведомление от приставов. Я видела дату суда в приказе. Сегодня в 9:00 вступало в силу решение об аресте счетов.
— Приятного аппетита, — сказала я и пошла будить Витю. — Вставай, дорогой. Нам надо серьезно поговорить. Без мамы и сестры.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.