Запах мандаринов и корицы витал в их маленькой, но уютной кухне. Катя аккуратно разливала по формочкам горячий шоколад — они с Виталиком планировали испечь печенье и домашние кексы. Планы были простые, домашние: фильм, шампанское, ёлочка, бенгальские огни на балконе. Ровно то, о чем она мечтала после суеты декабря.
Виталик копался в телефоне на диване, изредка комментируя новости, что шли по телевизору. Мир, покой и тишина. Она ценила эту тишину.
Ее разорвал резкий, требовательный звонок, Виталик вздрогнул, посмотрел на экран.
— Мама.
Катя внутренне съежилась. Звонки Нины Романовны редко несли что-то хорошее, а особенно накануне праздников.
— Алло, мам? Да, все нормально… Слушаю, — голос Виталика стал настороженным. Он привстал, будто разговаривая с начальством. — Что? Столько? Мам, ты серьезно?
Катя отложила половник.
— Восемь человек… Ну понятно, что гости… Но пятьдесят тысяч! Это же просто на еду!
Катя широко раскрыла глаза. Пятьдесят тысяч? На еду? Она подошла к дверному проему в гостиную, прислонилась к косяку, руки скрестив на груди. Виталик ловил ее взгляд и тут же отводил глаза.
— Да нет, я понимаю… Неудобно… — он бормотал, теребя пояс халата. — Просто сумма… Ладно, мам. Ладно. Дам. Переведу завтра с утра.
Он положил трубку, в комнате повисло тяжелое молчание, которое тут же взорвалось.
— Пятьдесят тысяч? На ее новогодний стол? — голос Кати звучал сдавленно, будто ее душили. — Виталик, ты в своем уме? У нас весь отпуск на эти деньги запланирован! Билеты в Петербург!
Виталик поднял руки, как будто отбиваясь.
— Успокойся, Кать, она же не каждый день просит. Гостей много, она не хочет ударить в грязь лицом. Знаешь, как она переживает из-за мнения подруг.
— А мне не важно мнение ее подруг! — Катя повысила голос. — Мне важно, что мы с тобой договорились на одну сумму, а ты, не посоветовавшись со мной, собираешься отдать наши общие деньги! Половина из них — мои! Я их заработала!
— Это не «отдаю», это помогаю матери! — загорячился Виталик. — И что такого? Мы как-нибудь наскребем на Петербург. Могу сверхурочные взять.
— «Как-нибудь»? — Катя фыркнула. — Ты уже три месяца обещаешь эти сверхурочные. А она просто щелкает пальцами, и ты бежишь исполнять. Я так больше не могу, Виталик. Мы — семья. Наши решения — общие. Или ты уже забыл?
Он отвернулся, смотря в темное окно, его профиль был напряжен.
— Не устраивай истерику из-за денег. Это мелочи. Главное — мир в семье.
— Какой мир? — засмеялась Катя, но в смехе не было веселья. Она давно хотела это сказать, но как-то всё не решалась. — Мир, где я всегда должна уступать? Где твоя мама решает, как нам жить и на что тратить? Это не мир, Виталик. Это тирания. А ты — ее главный пособник.
Она резко развернулась и ушла на кухню, смотрела на формочки с остывающим шоколадом, и все внутри переворачивалось. Неужели муж вот так просто возьмёт и отдаст матери пятьдесят тысяч рублей? Рука потянулась к телефону — нужно перевести их с общего счёта на личный — но замерла в воздухе. А впрочем... нет. Посмотрим, как он поступит.
За ее спиной внезапно вырос Виталик.
— Катя, ну хватит. Все уже решено. Я не могу ей отказать.
— Не можешь или не хочешь? — она обернулась, её глаза блестели. — Ты боишься её. Боишься больше, чем обидеть меня.
— Не неси чушь, — он пробормотал, но не смог выдержать её взгляд. — Просто вы обе мне дороги. И я не хочу ссор.
— Поздно. Ссора уже есть, и ты в ней уже выбрал сторону.
Она вышла из кухни, оставив его одного. Через стену доносился приглушенный звук телевизора у соседей — кто-то смотрел старый добрый советский комедийный фильм.
Катя села на край кровати в спальне и сжала кулаки. Это была не просто ссора из-за денег. Это был фундамент. И она только что увидела глубокую трещину в нем, которая расходилась в самые темные уголки их брака.
***
Тридцатого декабря в квартире царило ледяное перемирие. Деньги Виталик перевел утром, молча, не глядя на Катю. Она почувствовала это по тому, как он нахмурился, глядя в экран телефона, и тяжело вздохнул. Не вздох сожаления — вздох облегчения. Задание выполнено, мама довольна, шторм миновал. По его логике.
Катя решила игнорировать. В Питер она поедет одна, на свои собственные накопленные деньги. Она уже рисовала в голове маршруты по северной столице, набережным, представляла запах морозного ветра с Невы. Она поедет и будет счастлива! Одна.
В четыре часа снова раздался телефонный звонок — опять Нина Романовна. Виталик ответил с той же натянутой, почти солдатской готовностью.
— Да, мам… А? — Его лицо вытянулось, он неуверенно посмотрел на Катю, которая замерла с чашкой чая в руках. — Ну… я не знаю. У нее, наверное, планы… Да понимаю, что много работы… Сейчас спрошу. — Он прикрыл микрофон ладонью, его взгляд был виноватым и умоляющим одновременно.
— Кать… Мама просит, чтобы ты приехала. Нужно помочь с готовкой. Гостей-то восемь, она одна не справится.
Катя с грохотом поставила чашку на стол.
— С готовкой на мои деньги? После того как она вытребовала пятьдесят тысяч ещё и готовить? У нее совесть вообще есть?
— Тихо! — прошипел Виталик, снова поднося телефон к уху. — Она… сейчас подумает, мам. Перезвоним.
Он положил трубку и обрушился на Катю не с гневом, а с каким-то жалким оправданием.
— Ну что ты кричишь? Она слышит! Она просто в стрессе, понимаешь? Хочет, чтобы все было идеально. Ты же умеешь готовить лучше неё, это правда. Просто съезди, помоги, и всё. Закроем этот вопрос, встретим Новый год спокойно.
— Спокойно? — Катя смотрела на него, не веря своим ушам. — Ты о каком спокойствии говоришь? Я должна за свои же деньги, своим трудом обеспечить твоей маме успех в глазах гостей? Я что, её бесплатная прислуга с собственным финансированием?
— Не говори ерунды! Ты — часть семьи! — вспыхнул он. — И в семье помогают. Не все меряется деньгами!
— О, как вовремя ты это вспомнил! Когда надо с меня что-то поиметь, я «часть семьи». А когда твоя мама меня в грязь втирает, я кто? Ты тогда не вспоминаешь, что я тебе жена.
— Никто тебя не втирает! Ты всё преувеличиваешь! — Виталик прошёлся по комнате, взъерошив волосы. — Один раз в году, Катя! Один раз! Нельзя просто потерпеть, сделать и забыть? Ради меня? Ради мира в семье?
Фраза «ради мира в семье» прозвучала как кляп, Катя посмотрела на его растерянное, испуганное лицо. Он не боялся её обидеть, он боялся гнева матери. В этот момент она испытала странное, леденящее чувство — не злости, а отстранённости, будто смотрела на слабого, чужого человека.
— Ты правда не понимаешь, что просишь? — спросила она.
— Понимаю. Я прошу помочь моей маме один день. И я буду тебе очень благодарен, — он подошёл, попытался взять её за руку, но она отдернула ладонь.
Мысленно она перебрала варианты. Устроить скандал, отказаться наотрез — значит, объявить войну, которую Виталик никогда не поддержит. Уехать к подруге — бросить поле боя. А внутри росло оскорбительное, горькое любопытство. До какого предела? До какой степени унижения он готов её довести, лишь бы «не было ссоры»?
— Хорошо, — неожиданно для себя сказала Катя, голос её был ровным и пустым. — Я поеду. Помогу. Приготовлю.
Он не понял её интонации, увидел только капитуляцию. Его лицо осветилось благодарной улыбкой.
— Спасибо, Кать! Я знал, что ты разумная! Вот видишь, можно же без драм.
Он потянулся обнять её, но она развернулась и ушла в спальню, закрыв дверь, стояла посреди комнаты, слушая, как он, облегченно вздыхая, звонит матери и докладывает: «Да, мам, договорились. Катя приедет через час-полтора. Да-да, всё сделаем».
Катя подошла к окну, в доме напротив зажигались гирлянды. Она смотрела на эти огоньки, на чужой, незнакомый уют, и внутри неё медленно, неотвратимо, как лёд на реке, сходилось одно-единственное решение. Она поедет. Она сделает всё. А потом подведет черту.
***
В квартире свекрови пахло хвоей от огромной, неестественно пушистой ёлки и старой пылью, поднятой при уборке. Нина Романовна встретила их на пороге в новом бардовом домашнем костюме, напоминающем парадный китель. На Катю она посмотрела поверх очков, оценивающе.
— Ну, наконец-то. А я уж думала, не приедет, обманете. Виталик, помоги отцу гирлянды на лоджии развесить. Катя, раздевайся и заходи на кухню.
Виталик с облегчением растворился в коридоре, где уже слышался ворчливый голос Леонида Павловича. Катя, чувствуя себя школьницей, вызванной к директору, проследовала на кухню. Стол был завален пустыми банками, кастрюлями и кипой разноцветных листочков с пометками. Центральное место занимала огромная сковорода с приготовленной к запеканию уткой.
— Вот, — Нина Романовна ткнула пальцем в листок, испещренный кривым почерком. — Мясо для заливного уже на балконе. Его разморозить, промыть, залить холодной водой, поставить на сильный огонь, потом снять пену, убавить… Ты записываешь?
— Нет, — ответила Катя. — Я знаю, как варить бульон.
— Знаешь? Ну-ну, — свекровь фыркнула, но отступила. — В сельди под шубой слои не путай, свёклу отдельно натирай, картошку отдельно, иначе цвет испортится. Яйца покроши помельче, у тебя всегда крупно. И майонез бери тот, что я в холодильнике поставила. Не экономь, хорошо промажь.
Она говорила непрерывным потоком, расхаживая по кухне и указывая на продукты. Катя молча приступила, разделывала мясо крупными, точными движениями, поставила бульон. Начала чистить овощи.
Нина Романовна то и дело заглядывала в кастрюлю.
— Пену сняла? А теперь огонь убавь. И крышку не до конца, чтобы бульон светлый был.
— Я знаю, Нина Романовна.
— Знаешь, знаешь, — проворчала свекровь и отошла к телефону, который тут же зазвонил. — Алло? Ой, Людочка, здравствуй! Да, готовлюсь, не покладая рук! Конечно, сама, а кто же ещё? Невестка? Да она у меня только учиться может…
Катя с такой силой вонзила нож в морковь, что тот с глухим стуком воткнулся в разделочную доску. Она сделала глубокий вдох. «Ради мира. Ради итога», — пронеслось в голове холодной, железной мыслью.
Работа кипела, Катя превратилась в автомат: чистила, резала, терла, замешивала. Спина ныла, пальцы стали скользкими от жира и овощного сока. Нина Романовна периодически возвращалась, чтобы дать очередной «ценный» совет.
— Оливье не мешай в миске, испортишь ингредиенты. Выкладывай слоями в салатник и потом уже аккуратно… Дай, я сама! — она внезапно выхватила ложку из рук Кати, несколько раз неуклюже перемешала содержимое таза и с видом эксперта протянула обратно. — Вот так надо. Учись.
Через два часа Виталик заглянул на кухню, увидел Катю — с взъерошенными волосами, со лбом, испачканным мукой, с глазами, темными от усталости и злости.
— Как дела? — неуверенно спросил он.
— Замечательно, — сквозь зубы ответила Катя, с силой вымешивая тесто для корзинок под салат.
— Может, помочь?
— Не надо, — резко отрезала она.
Он почувствовал лёд в её голосе и поспешно ретировался, радуясь законному поводу уйти. Леонид Павлович, проходя, кивнул Кате в сторону заливного: «Бульончик-то хороший наварился». Это было максимальным проявлением участия за весь день.
К вечеру кухня превратилась в филиал ресторанного цеха. Стояли ряды салатников, дымилась горячая картошка для «Оливье», в духовке румянилась утка. Катя, опираясь о стол влажными руками, смотрела на это изобилие.
Нина Романовна зашла для финальной инспекции, обвела взглядом стол, потрогала салатницу с крабовым салатом.
— Селедочку под шубой ты, я смотрю, все же неправильно собрала. Слишком много картошки в нижнем слое. Ну да ладно, гости не заметят, — вздохнула она, будто великодушно прощая фатальную ошибку. — Молодец, что хоть посуду за собой помыла. Теперь можешь идти, прибираться. И оденься поприличнее к приходу гостей, а то вся в пятнах.
Катя ничего не ответила, просто сняла фартук, повесила его на гвоздик и вышла из кухни. В ванной, умываясь ледяной водой, она смотрела в зеркало на своё отражение — уставшее, бледное, с горящими глубоким, холодным огнём глазами.
Готово. Работа выполнена. Теперь она была свободна. Свобода эта заключалась в том, что ей больше нечего было терять. И это знание давало странное, почти звенящее спокойствие. Оставалось только дождаться полуночи.
***
Бой курантов отзвучал, тосты сказаны, шампанское выпито. Застолье в квартире Нины Романовны вступило в вязкую, сытную фазу. Гости, раскрасневшиеся и довольные, налегали на угощения. Катя сидела на краешке стола, рядом с молчаливым Леонидом Павловичем. Она прикоснулась только к салату, который положила себе сама. Каждое слово похвалы в адрес хозяйки отзывалось внутри неё ледяной иглой.
— Нина, это просто фантастика! Этот крабовый салат — пальчики оближешь! — восторгалась одна из подруг, Людмила.
— А заливное! Розовое, нежное, само тает во рту! Ты просто волшебница!
Нина Романовна сияла, принимая поклоны, смахивала невидимую пылинку с бархатной блузки.
— Ой, что вы, друзья мои! Люблю, чтобы всё было по высшему разряду. Не жалею сил, не экономлю на качестве.
Виталик, сидевший напротив Кати, подливал гостям коньяк. Он ловил её взгляд и быстро отводил глаза, чувствуя нарастающее напряжение, как запах грозы.
— А невестка-то твоя помогает по хозяйству? — с деланным любопытством спросила другая гостья, Валентина, бросая оценивающий взгляд на Катю. — Молодежь сейчас, знаешь, всё в телефонах сидит, ленится.
Наступила секундная пауза, все посмотрели на Катю, потом на свекровь. Нина Романовна снисходительно улыбнулась, махнула рукой, будто отмахиваясь от надоедливой мухи.
— Катюша? Ой, что вы! Её только учить да погонять, ничегошеньки не умеет. Нет, уж, я лучше сама. Знаю, как надо. Всё, что на столе, — это мои руки, мои старания. От компота до этого тортика.
Она произнесла это с таким театральным вздохом мученицы, что у кого-то из гостей даже вырвалось сочувствующее «ах!».
И у Кати что-то щёлкнуло, терпение, долго копившееся, растянутое как струна, лопнуло с тихим, чистым звуком где-то внутри. Оно не порвалось с криком, а просто исчезло, освобождая место чему-то холодному и абсолютно ясному.
Она отодвинула стул и встала, скрежет ножек по полу заставил всех замолчать. Её голос прозвучал громко, чётко и удивительно спокойно, разрезая сытую, притворную атмосферу за столом.
— Я вам не только всё от и до приготовила одна, — сказала она, глядя через стол прямо на Нину Романовну. — Я ещё и пятьдесят тысяч рублей на этот «волшебный» стол дала.
В гостиной воцарилась такая тишина, что стал слышен тихий присвист кипящего в кухне чайника. Гости застыли с немыми лицами, вилки замерли на полпути ко ртам.
Нина Романовна побледнела, затем густо покраснела.
— Что?! Что ты несёшь?! Врёшь! Всё врёт! Завидует, что у меня гости, что я хозяйка! Не слушайте её, она с ума сошла!
Но было поздно, искреннее возмущение и ложь читались в её глазах как на ладони. Гости переглядывались, отодвигая тарелки. Скандал, который она так хотела избежать, накрыл стол с грохотом.
Виталик вскочил, как ошпаренный.
— Катя! Хватит! — Он схватил её за локоть и потащил в прихожую, в сторону от шокированных взглядов.
Дверь в гостиную он захлопнул, в тесной, заваленной шубами прихожей пахло нафталином.
— Ты зачем маму перед всеми опозорила?! — прошипел он, его лицо было искажено гневом. — Да ещё в Новый год!
Катя вырвала руку.
— А ты почему молчишь, пока она твою жену унижает? — её голос все так же был тихим и ровным. — Ты что, не знаешь, кто тут весь день стоял у плиты? Ты видел.
— Не надо драматизировать! Она просто похвасталась! Всякое бывает!
— Да, бывает, — кивнула Катя, сняла с вешалки свою сумку. — Но со мной — больше не бывает. Всё.
Она надела пальто, не глядя на него, открыла входную дверь и вышла на лестничную площадку.
— Катя! Куда ты?! — его голос прозвучал уже не со злостью, а с испугом.
Она не ответила. Шаги по бетонным ступеням отдавались гулко и громко.
***
Ключ повернулся в замке с привычным скрежетом. Катя, сидевшая на диване с книгой, даже не вздрогнула. Она ждала. Дверь открылась, и на пороге возник Виталик. Он вошел, бросил ключи на тумбу с таким видом, будто вернулся из долгой командировки, а не из родительской квартиры.
— Ну что, остыла? — спросил он, не глядя на неё, снимая куртку.
Катя закрыла книгу.
— Да. Полностью.
— И слава богу. Мама, конечно, перегнула, но и ты… выступила как… — он искал слова.
— Как человек, у которого есть достоинство? — подсказала она.
— Как истеричка! — выпалил он. — Ладно, забудем. Просто в следующий раз…
— В следующего раза не будет, Виталик, — она перебила его. — Мы разводимся.
Он замер, куртка в руке. Сначала не понял.
— Чего?
— Разводимся. Имущества общего нет, детей нет. Через загс, без суда.
Он смотрел на неё, и в его глазах мелькали эмоции: недоверие, раздражение, досада. Но не боль. Ни капли боли или осознания.
— Ты что, из-за этой ерунды, из-за этой глупой ссоры? Серьёзно? — он даже усмехнулся, не веря. — Ну ты даёшь, Катя. Я думал, у тебя характер получше.
Этой фразой он подписал всё, поставил точку. Она посмотрела на этого человека и не увидела ни мужа, ни друга, ни даже достойного противника, увидела только пустое место.
— Да, — сказала она, поднимаясь с дивана. — Из-за такой ерунды решила развестись. Собирай свои вещи, ключи оставь.
Он стоял, тяжело дыша, Катя просто ждала у двери в спальню, скрестив руки на груди. Её спокойствие было страшнее любой истерики.
— Ну как знаешь! — выдохнул он с обидой и высокомерием. — Умничать захотела. Искала повод, и нашла. Прекрасно.
Он резко повернулся, зашёл в спальню, захлопали дверцы шкафов. Через десять минут вышел с полупустым рюкзаком и спортивной сумкой.
— До свидания, Виталик, — сказала она, когда он взялся за ручку двери.
Он даже не обернулся, только звякнули ключи о тумбочку.
Катя подождала, пока звук его шагов стихнет, затем она вошла в спальню, открыла шкаф. На верхней полке валялись забытые им боксерские перчатки и коробка со старыми дисками, ещё какие-то вещи. Она вынула их, вышла в подъезд и поставила аккуратно рядом с дверью. Пусть заберёт, если будет нужно.
Вернувшись в квартиру, она закрыла дверь на все замки, подошла к окну. На улице еще горели гирлянды.
«Да уж, хорошо новый год начался, — подумала она без тени иронии, а с легкой, почти невесомой грустью. — Со скандала, предательства и развода».
Она потянулась, и краешек губ дрогнул в подобии улыбки. Горькой, но чистой.
«Но слава богу, что у нас детей нет».
Она отвернулась от окна и пошла на кухню, чтобы заварить себе чаю.