Сколько себя помню, я придумывала стихи, а лет с пяти начала записывать их в тетрадку. Винюсь: стащила чистую, в клеточку. у бабушки-учительницы, у нее их в секретере большущая стопка лежала.
Но начало литературной жизни выдалось у меня крайне неудачное. Просто невезение, как оно есть.
Дед мой, человек серьезный и солидный, хотел, конечно, внука, а не внучку. А тут мало того, что единственный сын женился совсем не на дочке генерала, которую родители ему настойчиво сватали, а на девчонке, с которой вместе учился на связиста, так ещё и девочку родили. Меня. А потом и вовсе развелись.
Делать было нечего: в магазин не вернёшь, на мальчика не поменяешь. Единственное, что можно было сделать - "воспитать в строгости, чтобы потом когда-нибудь сумела стать нормальной женой приличному человеку", ага. Именно так дед говорил, я отлично это помню, хоть и была очень мала.
Выходить замуж, конечно, надлежало по выбору деда.
Вообще-то, я не знаю, на что он надеялся.
Девочкрй-девочкой я не была, бантики-шмантики терпеть не могла, красоткой не уродилась тоже, играла и дружила всё больше с мальчишками, и с детства отличалась наличием на всё собственного, обычно неплохо обоснованного мнения, а также строптивым и упрямым характером. Неужели дедушка правда всерьёз думал, что я вырасту послушной деточкой с блестящими навыками домохозяйки?
Впрочем, неважно.
Главное, что растили меня действительно в строгости, в постоянном учении и массе домашних дел, за которые отвечала лично я, а занятия "ерундой" не поощрялись.
И когда дед нашел мою заветную тетрадочку со стихами, влетело мне очень крепко. Дело было летом, в гостях у прабабушки, в сельском доме.
Было мне, наверное, лет восемь.
Тетрадка со стихами была дедом самолично и торжественно сожжена в русской печи, и мои возмущенные вопли делу совершенно не помогли. Только и остался в памяти прощальный взмах пылающих листков и скручивающиеся, быстро темнеющие неуклюжие детские строчки:
Это счастья бригантина.
Радости для всех людей!
Пусть же добрый ветер мира
Паруса надует ей!
Тем более, что мне было строго указано: не женское это дело, поэзия. Женщина должна не в таланты лезть, а поддерживать мужа. Щи ему варить и пироги печь. При этом быть интеллигентной. Вдохновлять. Слушаться. Может, иногда советовать, если спросит... но не больше. А умничать и вообще больно ярко отсвечивать - никоим образом!
Было невероятно обидно.
Хотя сейчас я порой думаю: может, оно и к лучшему, что та тетрадка сгорела? Хотя бы не пришлось жечь самой, стыдясь своих первых слабых опытов.
И отповедь, возможно, тоже по большому счету пошла на пользу - по крайней мере, у меня не возникало даже тени желания задирать нос, и в то же время даже самая жёсткая критика (а бывало всякое: от награждений и премий, до глумления и оскорблений) глубоко не ранила, - скорее была безразлична. Ну сказали и сказали. Похвалили, отругали - всё равно.
"А Васька слушает, да ест"(с).
В общем, институт после школы был выбран не литературный, а технический, ни стихи, ни музыкалка, ни изостудия на это не повлияли.
Одного сожжения важного, сокровенного - и разрывающей боли в груди из-за этого, одного проглоченного без слёз ядовитого ежа смертельной обиды мне вполне хватило.
Дальше я намерена была идти сама, без поддержки, но и без указаний на якобы моё "место" на коврике у двери, или - при везении и старании - в группе поддержки.
Для начала надо было иметь право сказать: "Я не интеллигент, у меня профессия есть" (с).