Свекровь отодвинула тарелку с оливье и сказала:
— Саша, нужно поговорить о Наташе.
Ира замерла с вилкой в руке. Вот оно. Ради этого их и позвали.
Александра Петровна сидела напротив — безукоризненно причёсанная, в тёмно-синем платье, которое носила по воскресеньям уже лет пятнадцать. За её спиной на стене — фотографии: маленький Саша на велосипеде, Наташа в школьной форме, покойный муж с удочкой. Семейный иконостас.
— Ей совсем плохо. Серёжа ушёл. Алименты не платит. С работы уволили. А теперь хозяин квартиру продаёт.
Александр смотрел в тарелку. Ира знала это выражение — так он выглядел на детских фотографиях рядом с матерью. Послушный мальчик, который ждёт указаний.
— Может, помочь ей с поиском работы? — сказала Ира. — У нас в банке есть вакансия.
— Какая работа, когда Кирюше три года? Его в сад не берут до сентября.
— Тогда пособие оформить...
— Ей нужен первоначальный взнос на ипотеку. — Свекровь произнесла это как просьбу передать соль. — Хотя бы на однушку. Я знаю, что у вас деньги есть.
Тишина.
Ира посмотрела на мужа. Он по-прежнему изучал узор на тарелке.
— Мы копим на своё жильё, — сказала она.
— На своё? — Александра Петровна подняла брови. — А Наташа что, чужая?
— Мы два года откладывали.
— Молодые ещё, успеете. А у неё ребёнок.
Два года. Ира переводила техническую документацию по ночам — немецкие инструкции к промышленным станкам. Глаза болели от мелкого шрифта, но каждый перевод приносил три-четыре тысячи. Александр брал ночные дежурства. Они не ездили в отпуск, не покупали новую одежду.
А Наташа в это время жила с мужем в его двушке, выбирала плитку для ванной.
Хотя — Ира вспомнила — три года назад Наташа приезжала к ним на Сортировку. Привезла суп в банке, потому что Ира болела. Сидела на продавленном диване, гладила её по голове и говорила: «Держись, Ирка, вы справитесь». Единственный раз за семь лет.
— Саша, — Ира повернулась к мужу, — скажи что-нибудь.
Он поднял голову.
— Может, мы могли бы часть дать? Не всё...
— Какую часть? Половину? И начинать сначала?
— Ира, — мягко сказала свекровь, — родственники важнее денег.
— А где были эти родственники, когда мы снимали комнату в коммуналке? Одиннадцать метров. Соседи за стеной каждую ночь орали. Тараканы из щелей.
Свекровь поджала губы.
— У Наташи тогда свои проблемы были.
— Да. Выбирала, в Турцию лететь или в Египет.
Александр дёрнулся:
— Ира, хватит.
— Нет, не хватит.
Она встала. Свекровь тоже поднялась.
— Значит, вот ты какая. Я всегда чувствовала.
— Что чувствовали?
Свекровь помолчала. Потом сказала — тихо, почти ласково:
— Что ты его не любишь. Любила бы — не считала бы каждую копейку. Не торговалась бы, когда семье плохо.
Ира открыла рот и закрыла. Слова застряли где-то в горле.
— Мам, это неправда, — сказал Александр.
— Правда, сынок. Просто ты не хочешь видеть.
Ира взяла сумку и вышла в прихожую. Руки тряслись, когда застёгивала сапоги. За спиной — голос свекрови, тихий и быстрый.
Александр вышел через минуту. Сел за руль молча.
Всю дорогу Ира смотрела в окно и думала о том супе в банке. Курином, с лапшой. Наташа сама варила.
Дома Александр стоял в дверях кухни, не решаясь войти.
— Может, ты зря так резко?
— А я должна была согласиться?
— Нет, но... Мама расстроилась.
— А я не расстроилась?
— Расстроилась. Но Наташа правда в беде.
Ира налила воды, чтобы занять руки.
— Наташа всегда в беде. Завалила ЕГЭ. Бросила колледж. Три работы за год.
— Она моя сестра.
— А я кто?
Александр отвёл глаза.
— Ты не понимаешь. В нашей семье так принято.
— Принято — что? Отдавать всё по первому требованию?
— Помогать.
— Кому помогать, Саша? Наташе двадцать восемь. У неё ребёнок. А она до сих пор ждёт, что кто-то решит её проблемы.
Телефон Александра зазвонил. На экране — «Мама».
— Не бери.
Он посмотрел на неё. И ответил.
— Да, мам... Понимаю... Поговорю с ней ещё раз.
Положил трубку.
Ира молча вышла из кухни.
Ночью они лежали рядом, но между ними была стена.
— Ира?
— Что.
— Мама звонила. Плакала.
— И что ты ей сказал?
— Что нам нужно подумать.
Ира села.
— О чём думать?
— Может, компромисс...
— Какой компромисс? Дать половину — и ещё два года копить? Мне тридцать восемь. Я хочу детей. Хочу перестать жить в чужих стенах.
— Я знаю.
— Тогда скажи ей «нет».
Молчание.
— Не можешь?
— Мне... — он запнулся. — Мне тяжело.
— А мне легко?
Она легла, отвернувшись к стене.
— Я и есть твоя семья. Или эти семь лет — так, погулять вышли?
Ответа не было.
Утром Ира поехала в банк. Сняла половину — свою часть. Семьсот тысяч.
Записку оставила на столе: «Забрала своё. Буду у Лены. Когда решишь — позвони».
В такси смотрела на город за окном. Моросил дождь. Стекло запотело, и огни расплывались жёлтыми пятнами.
Может, зря. Может, надо было остаться.
Но бороться — с кем? С мужем, который не может сказать матери «нет»? Со свекровью, которая видит её насквозь — и, может быть, права?
Александр звонил каждый вечер.
— Мама говорит, ты эгоистка.
— А ты что думаешь?
Пауза.
— Я не знаю.
— Когда узнаешь — позвони.
На четвёртый день он приехал сам. Стоял на пороге Лениной квартиры с мятыми хризантемами.
— Можно?
Ира кивнула.
Он сел на край дивана, мял цветы.
— Вчера я был у Наташи.
Ира ждала.
— Хотел посмотреть, как она. Позвонил — не ответила. Поехал к маме, спросил, где Наташа. Мама сказала — гуляет с Кирюшей.
Он замолчал.
— И?
— Я её нашёл. В кафе на Вайнера.
Ира смотрела, как он крутит в руках стебель хризантемы.
— Она сидела у окна. С мужиком — лет сорок, часы золотые, смеётся громко. Перед ней бокал — апероль, что ли. Оранжевый такой. Она запрокидывала голову, когда смеялась. Как будто всё хорошо. Как будто никакой беды нет.
— А Кирилл?
— У маминой подруги.
Александр поднял глаза.
— Я подошёл. Спросил про квартиру. Она даже не смутилась. Говорит: «А, Саш, познакомься — это Виктор. Мы переезжаем к нему. Трёхкомнатная на Ботанике».
— То есть...
— То есть квартира ей не нужна. Деньги — на ремонт и мебель. Маме она сказала одно, а на самом деле...
Он не договорил.
— И ещё она сказала... — голос дрогнул. — «Странно, что вы до сих пор не дали. У вас же детей нет, вам не срочно. Можете ещё в съёмной пожить».
Ира молчала.
— Я стоял там, как дурак. Виктор этот смотрел на меня — с таким, знаешь, снисхождением. А Наташа отхлебнула свой апероль и сказала: «Саш, ну ты чего? Садись, выпей с нами».
Он уронил хризантемы на пол.
— Я ушёл. Приехал домой. Квартира пустая. Твои вещи в шкафу, а тебя нет. И я понял.
— Что понял?
— Что могу тебя потерять. По-настоящему.
Ира смотрела на него. Мешки под глазами, щетина, рубашка мятая.
— Я позвонил маме, — продолжал он. — Рассказал про кафе. Про Виктора. Про трёхкомнатную.
— И что она?
— Сказала, что я вру. Что Наташа не могла. Что это я ищу повод не помогать.
— А ты?
— Сказал, что денег не дам. Ни на квартиру, ни на ремонт, ни на мебель.
Ира почувствовала, как что-то сдвинулось в груди.
— Она сказала, что тогда я ей не сын. Что выбираю чужую бабу вместо родной крови.
Он поднял глаза.
— Я сказал: «Ира мне не чужая. Она — моя семья».
Тишина.
— Ты понимаешь, что она может не простить? — спросила Ира.
— Понимаю.
— И всё равно?
Он взял её за руки. Пальцы холодные.
— Я был дураком. Сорок два года, а всё жду, что мама похвалит. Скажет: молодец, Сашенька, правильно сделал.
— А теперь?
— Теперь — не жду.
Ира высвободила руки. Встала, подошла к окну. За стеклом моросил октябрьский дождь.
— Знаешь, что самое тяжёлое?
Он молчал.
— Я тоже виновата. Семь лет терпела. Молчала. Думала — ради мира. А на самом деле боялась, что ты выберешь их.
— Ира...
— Но эти четыре дня я поняла: лучше одной.
Александр встал, подошёл к ней.
— Не будешь одна.
Она смотрела ему в глаза — искала привычное желание угодить всем сразу.
Не нашла.
— Едем домой.
В декабре они подписали договор.
Квартира на Юго-Западе, девятый этаж. Пустые комнаты, голые стены, запах штукатурки. За окном — сосны, и солнце ложилось на пол косыми полосами.
Александр обнял её сзади.
— Ну что, хозяйка?
Ира не ответила. Смотрела на стену — белую, чистую, ничью.
— Мама не звонила?
— Нет.
— Наташа?
— Написала. Выходит за Виктора. Переезжает.
Ира хмыкнула.
— Значит, деньги и не нужны были.
— Выходит, так.
За стеной сверлили. Соседи делали ремонт.
— Ты жалеешь? — спросила она.
Александр долго молчал.
— Жалею, что не раньше.
Ира прижалась к нему спиной.
Она не знала, что будет дальше. Помирятся ли со свекровью. Станет ли Александр снова сомневаться.
Вчера она видела Александру Петровну в магазине. Та стояла у молочного отдела, выбирала кефир. Ира хотела подойти, сказать что-то — но свекровь подняла глаза, увидела её и отвернулась. Медленно, спокойно. Как от пустого места.
Ира тогда вышла на улицу и долго стояла у входа. Руки тряслись. Не от холода.
Сейчас, в этой пустой комнате, она думала: суп. Куриный, с лапшой. Наташа сама варила. Сидела на продавленном диване, гладила по голове.
Это тоже было.
— Саш.
— М?
— Если мама позвонит... когда-нибудь... ты ответишь?
Он помолчал.
— Не знаю.
— А если Наташе правда станет плохо? Не как сейчас, а по-настоящему?
Он не ответил.
Солнце село. Комната погрузилась в сумерки. Сосны за окном стали чёрными силуэтами.
Ира подумала: это наше. Свои стены. Своё место.
Но почему-то не чувствовала того, что должна была чувствовать.
Может, потом.
Может, никогда.