Грех Аббата
Монастырь Сан-Микеле после исчезновения брата Джеромо и целого отряда погрузился в состояние, промежуточное между ужасом и благоговейным трепетом. Среди простой братии шепотом передавались истории: одни говорили о каре Господней, обрушившейся на тех, кто поднял руку на несчастных отроков; другие — о дьявольской силе, вышедшей из-под контроля. В воздухе витала взвесь страха, гуще ладана.
В своей келье, уставленной книгами и странными инструментами, похожими на хирургические, падре Лоренцо не молился. Он изучал старый, потрепанный фолиант, переплетенный в человеческую кожу — или в то, что ею прекрасно имитировало. Его лицо, изрезанное морщинами аскетизма и бессонных ночей, было непроницаемо. Но в глубине глаз, лишенных былой фанатичной уверенности, бушевала буря. Не страх, а яростное, обжигающее разочарование.
Он вложил в Чессо столько лет. Столько усилий.
Дверь кельи скрипнула. Вошел брат Тедальдо. Его добродушное лицо было серым от усталости и горя.
— Падре... Принесли весть из скита. Его... нет.
— Что значит «нет»? — голос Лоренцо был тихим и острым, как лезвие бритвы.
— Скит стоит пустой. Нет ни больных, ни мальчиков, ни девочки. На поляне... следы странной борьбы. Камни будто плавились и снова застывали. И ни одного тела. Они... испарились.
Лоренцо медленно закрыл книгу. Звук был похож на захлопывавшуюся крышку гроба.
— Оставь меня.
Когда дверь закрылась, он подошел к узкому окну, из которого открывался вид на мрачные, покрытые туманом горные пики. Те самые горы, которые забрали у него все.
Его история началась не с ненависти, а с пытливого, жадного ума. Лоренцо изначально был не фанатиком, а ученым в рясе. Его страстью была не теология, а теургия — искусство постижения Бога через познание законов мироздания, через изучение всего Его творения. В том числе — и тех существ, что жили в тени, на границе между мирами. «Духов». «Фейри». «Гиан».
Молодым монахом он нашел в самой старой части библиотеки запрещенный трактат, привезенный, по слухам, крестоносцем с Востока. Там говорилось, что эти существа — не дети дьявола, а «первичная глина», оставшаяся после Творения, обладающая силой формировать реальность. И что в древности были люди, которые учились у них. Черпали их силу. Становились чем-то большим.
Лоренцо увидел в этом не ересь, а... возможность. Возможность укрепить веру, дав ей реальную, осязаемую силу против тьмы этого мира. Он стал искать контакта.
И нашел. Вернее, его нашли.
Это была она. Духиня гор, прекрасная и ужасная. Она явилась ему не во сне, а наяву, на высокой скале, где он пытался медитировать. Ее кожа светилась лунным светом, а глаза были полны древней, безразличной мудрости. Она не говорила. Она показывала. В его разум лились образы: как камни поют, как корни деревьев пьют память земли, как кровь живого существа может стать мостом между мирами, проводником воли.
— Научи меня, — умолял он, охваченный восторгом первооткрывателя.
Она улыбнулась. И в ее улыбке было столько холодной жалости, сколько не могло вместить человеческое сердце. Она коснулась его лба. И дала ему вкус. Миг абсолютной, божественной власти над материей. Он почувствовал, как может сдвинуть гору силой мысли, как может заставить реку течь вспять.
А потом она забрала этот дар. Оставив после себя лишь ледяной ожог тоски и наркотическую жажду повторить этот миг.
— Цена? — спросил он, уже понимая, что бесплатного ничего не бывает.
Она указала на его грудь, где билось сердце. «Кровь. Жизненная сила. Ваша или... другого. Чистого. Не тронутого вашим миром».
Он отступил, ужаснувшись. Но семя было посеяно. Идея, что сила может быть обретена, укоренилась в нем глубже любой молитвы.
Прошли годы. Лоренцо стал настоятелем. Его поиски «чистого» источника, идеального проводника, стали навязчивой идеей. Он экспериментировал тайно: с кровью животных, с осужденными еретиками, даже с собственной. Результаты были жалкими, разрушительными для испытуемых и опасными для него самого. Он чувствовал, как его собственная жизненная сила истощается, а вместе с ней уходит и вера, замещаясь маниакальной одержимостью.
И тогда старый келарь Гильберто принес в монастырь младенца. Ребенка неземной красоты, найденного рядом с телом горной фейри.
Для Лоренцо это был знак. Подарок небес, или тех самых сил, с которыми он пытался договориться. «Чистый» проводник. Дитя самой глины реальности. Франческо.
Сначала это были просто наблюдения. Мальчик рос странным. Солнце жгло его кожу. Он видел то, чего не видели другие. Лоренцо понимал — в нем течет сила, но она спит, дикая и неоформленная. Ее нужно было пробудить. Направить. И для этого нужен был катализатор.
Таким катализатором стала его, Лоренцо, собственная кровь, смешанная с освященным вином и травами, описанными в том самом трактате. Ритуал был не пыткой. По крайней мере, изначально. Это была попытка причастить мальчика к иному источнику силы, создать между ними симбиотическую связь. Лоренцо верил, что, делясь с Чессо своей (уже отравленной поисками) жизненной силой, он одновременно пробуждает в нем дремлющую мощь Гиан и учится контролировать ее через него.
Но что-то пошло не так. Сила Франческо не хотела подчиняться. Она отторгала его кровь, как яд. Мальчик чах, покрывался пятнами, его натура становилась все более замкнутой и холодной. Вместо пробуждения божественного инструмента Лоренцо получил живое, страдающее напоминание о своей неудаче. Его любопытство сменилось разочарованием, а разочарование — жестокостью отчаяния. Если мальчик не может стать проводником силы, может, он станет ключом к ее пониманию через боль? Если его нельзя воспитать, может, его можно разобрать на части, чтобы увидеть, как он устроен?
Муки Франческо были отчаянным, кощунственным научным экспериментом ученого, зашедшего в тупик и готового сжечь собственный предмет исследования, лишь бы увидеть в вспышке пламени хоть какую-то истину.
А потом появился Риччардо. Сын знатного рода, от которого поспешили избавиться. И в его крови, как обнаружил Лоренцо, была другая примесь. Не чистая «глина», как у Чессо, а нечто более острое, темное, унаследованное. Кровь самого Изгнанника, того, кто когда-то бросил вызов и Королеве, и, возможно, самому порядку вещей. В Риччардо Лоренцо увидел новый шанс. Более опасный, но и более мощный. Он отправил их вместе в скит не на смерть, а как алхимик, смешивающий две нестабильные субстанции в реторте, надеясь на взрыв, который откроет ему глаза на природу силы.
Теперь же реторта взорвалась у него в руках. Оба мальчика, его годы труда, его единственный шанс понять и обуздать магию — все это было поглочено горами. Теми самыми силами, что когда-то дразнили его вкусом всемогущества, а теперь отбирали последнюю надежду.
В его груди шевельнулось нечто черное и знакомое. Не гнев. Не страх. Обида. Глубочайшая, детская обида увлеченного ребенка, у которого отобрали игрушку, и мага, которому отказали в праве на силу.
Он подошел к железному сундуку в углу кельи и отпер его. Там, на черном бархате, лежали три предмета: желтый пергамент с картой горных троп, добытый непонятной ценой; небольшой кинжал из темного металла, не отбрасывающий бликов, с рукоятью, обвитой колючей проволокой; и маленький свинцовый цилиндр с выгравированным крестом — печать Великого Инквизитора провинции, данная ему много лет назад на случай «крайней нужды».
Лоренцо взял в руки печать. Холодный металл обжег пальцы.
Он ошибался. Все эти годы он ошибался. Он пытался понять их, договориться, использовать. Это был путь слабости. Путь ребенка, тянущегося к огню.
Существам из гор не нужны диалоги. Им не нужны ученики. Они понимают только один язык — язык силы и уничтожения. Язык веры, обращенной в карающий меч.
Он посмотрел на карту. Он знал, куда они ушли. В самое сердце тьмы.
— Хорошо, — тихо прошептал падре Лоренцо, и в его голосе впервые за долгие годы зазвучала чистая, незамутненная ничем решимость. — Вы хотите силы? Я покажу вам истинную силу. Силу веры, которая сжигает леса, дробит камни и изгоняет тени в небытие, откуда они и пришли.
Он больше не был ученым. Он больше не был мучителем, скрывающим свою неудачу.
Он стал воином. Апостолом очищающего огня.
Он позвал брата Тедальдо.
— Собери совет. Пиши письма епископу и капитану городской стражи. Скажи им, что в горах пробудилось древнее зло. Что оно похитило двух послушников и угрожает всем долинам. Мы начинаем Крестовый поход на Тир-на-Ногт. Мы вернем заблудшие души. Или сожжем их логово дотла.
В его глазах горел тот самый огонь, которого он так тщетно искал в синих глазах Франческо. Огонь фанатичной, всепоглощающей веры, готовой ради спасения мира — или своего представления о нем — уничтожить все живое, будь то человек, дух или дитя из глины.
Война между мирами, которую он когда-то надеялся предотвратить знанием, теперь начиналась по его же призыву.