ГЛАВА 7
В своей комнате, за закрытой на ключ дверью, Софият переживала крушение мира. Не внешнего — внутреннего. Того, что она за несколько недель наивно выстроила из смс-ок, одной встречи у фонтана и золотой обёртки шоколада. Шоколадка лежала на столе — теперь не символ внимания, а укор. Маленький, блестящий памятник её глупости. Телефон был выключен и заброшен в дальний угол сумки. Тишина в комнате была абсолютной, лишь собственное сердце стучало где-то в горле, тяжёлое и горячее.
Она не плакала. Слёзы казались ей слишком простой, почти недостойной реакцией. Вместо этого в ней включился холодный, безжалостный аналитический аппарат, отточенный на книгах и беседах с бабушкой. Она разбирала ситуацию, как сложную задачу, ища ошибку в вычислениях.
Вот условие, — думала она, уставившись в потолок, где плясали тени от ветки за окном. Девушка (я), шестнадцати лет, с кругозором, ограниченным селом и библиотекой. Объект мужского внимания (он), на два года старше, из соседнего села, связан обещанием семьи с другой (Лейлой). Вводные данные: комплименты, цитаты из поэтов, намёк на исключительность. Найти: мою ошибку.
И ответ приходил сам, ясный и безрадостный: Ошибка в исходных данных. Приняла имитацию за подлинник. Приняла желание развлечься за интерес к личности. Спрос на «непохожесть» оказался спросом на экзотику, на временное отвлечение от скучной предопределённости его жизни.
«Что это было? — задала она вопрос уже вслух, тихим, ровным голосом, обращаясь к темноте. — Любовь? Нет. Это было... внимание. Первое мужское внимание. И я, как голодная, кинулась на первую же брошенную кость. Вот кто я была. Голодный пёс. А он... он что? Щедрый податель? Нет. Фокусник. Показывает золотую монету, а в кулаке держит фальшивку».
Она встала, подошла к полке, взяла томик Мопассана. «Милый друг». История проходимца, который карабкается наверх, используя женщин. Мурат не был проходимцем. Он был... обычным. Обычным мальчишкой, который хочет почувствовать себя взрослым, сильным, имеющим выбор. Поиграть в романтику на стороне, не ставя под удар свой главный, одобренный семьёй «проект». И она, Софият, вообразившая себя героиней сложного романа, стала соучастницей этой пошлой, деревенской драмы с двумя главными ролями для женщин: официальная невеста и тайная пассия.
Горькая, едкая усмешка скривила её губы.
«Глубина, как в горном озере»... Идиотка. Поверила в красивую метафору. Он, наверное, эту фразу всем пишет, кто кажется ему «не такой». А я, как Ассоль, поверила в свой корабль. Только корабль-то оказался дырявой лодкой, а капитан — перепуганным мальчишкой, который боится и гнева отца, и слёз Лейли, и ответственности за свои слова».
На следующий день она удалила всю переписку. Без сожаления. Каждое «привет», каждую цитату, каждый намёк. Затем заблокировала номер. Когда на большой перемене Айша, виновато опустив глаза, попыталась к ней подойти, Софият просто развернулась и ушла в библиотеку, всем своим видом показывая, что между ними больше нет ничего общего. Она стала молчаливее, сосредоточеннее. Но это была не прежняя, мечтательная тишина, а тишина крепости, опустившей решётку и засыпавшей колодец. Никто и ничто не должно было проникнуть внутрь без её ведома.
Дома за ужином её новая, ледяная собранность не могла не броситься в глаза.
— Софи, ты чего такая бледная? — тревожно спросил Хасан, положив ей в тарелку кусок жареной курицы. — Не заболела? В школе что-то случилось?
Она подняла на него глаза. Взгляд был ясным, чистым, но в нём не было прежней детской открытости.
— Нет, брат. Не заболела. Просто... много думала. О том, как отличить настоящее золото от позолоты. Очень увлекательный процесс.
Яхья, до этого молча жевавший лепёшку, одобрительно крякнул.
— Вот и правильно, что думаешь. Ум в голове, дочка, — самое главное оружие. Острее любого клинка. Им можно и защититься, и напасть, если надо. Главное — вовремя понять, когда какой манёвр применять.
Через три дня Мурат не выдержал тишины. Он поджидал её после школы, за углом сельского магазина, в тени разлапистой акации. Увидев его, Софият не вздрогнула, не покраснела, не попыталась убежать. Она остановилась в двух метрах от него, скрестив руки на груди в простом, но безошибочно защитном жесте. Её сумка с книгами висела на плече, как щит.
— Софият... — начал он, пытаясь улыбнуться, но улыбка получилась кривой, вымученной. — Почему ты не отвечаешь? Я волнуюсь. Может, Айша что-то не то... наговорила тебе?
— Она наговорила всё, что нужно, — спокойно, почти бесстрастно ответила Софият. — Про Лейлу. Про сватов. Всё встало на свои места. И картинка получилась... очень прозаичная.
Он сделал шаг вперёд. От него пахло каким-то дешёвым одеколоном и потом.
— Подожди! Это всё — условности! Давление родителей! Я с ней не хочу, ты должна понимать! Ты — другая! Мы можем... мы можем что-то придумать!
— Можем что? — перебила она, и её голос впервые зазвучал по-взрослому, властно и резко. — Тайно встречаться, пока ты не женишься на Лейле по воле своей семьи? А я буду твоей... что? Тайной любовницей? Читательницей твоих поэтических смс в перерывах между твоей «официальной» жизнью? Нет, Мурат.
Она сделала шаг навстречу, и он невольно отступил.
— Я не вещь. Не приз для твоего самоутверждения. Не экзотическое развлечение для разнообразия. У меня, видишь ли, есть достоинство. И оно, поверь, стоит гораздо дороже любого твоего внимания, любой шоколадки и любого красивого слова про «озёрную глубину».
Он открыл рот, чтобы возразить, что-то выкрикнуть, оправдаться. Но встретив её взгляд — твёрдый, холодный, как отполированный камень, без тени сомнения, надежды или даже ненависти — он просто опустил глаза. Всё, что он строил — этот хлипкий карточный домик из тайных встреч и двусмысленностей — рухнуло от одного её прямого взгляда. Эта девочка оказалась сильнее его. Не физически, а той самой силой, которой он пытался подражать — силой ума и ясной, беспощадной принципиальности.
— И сделай одолжение, — бросила она ему через плечо, уже отворачиваясь, чтобы уйти. — Оставь в покое Лейлу. Если у тебя, конечно, осталась хоть капля совести. Или ты и ей будешь рассказывать сказки про горные озёра, пока твои родные готовят калым?
Она ушла, не оборачиваясь. Шла ровно, гордо расправив плечи. Внутри всё дрожало от гнева и унижения, но наружу не просочилось ни капли. Это был её первый серьёзный бой. И она его выиграла. Не получив ничего, кроме тяжёлого, горького опыта. Но и этот опыт был теперь её оружием. Больше никто и никогда не сможет сыграть на её доверчивости, на её жажде быть увиденной, на её мечте об алых парусах. Отныне она сама будет капитаном. И сама будет решать, какой ветер ловить.
ГЛАВА 8
Торжественная музыка школьного выпускного давно отзвучала, воздушные шары сдулись, а фотографии в пёстрых рамках заняли своё место на комоде в родительской спальне. Наступило время тишины и ожидания — самого тяжёлого времени. Сердце её колотилось, смешивая надежду с животным страхом.
— Папа, смотри, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мои баллы. Я... я прошла порог для Москвы. Для МГУ. На факультет филологии. На бюджетное место.
Пауза, последовавшая за её словами, казалась вечностью. Яхья медленно надел очки для чтения, поднёс листок к свету лампы. Его лицо, освещённое снизу, было подобно гранитной маске — непроницаемой и вечной.
— Цифры — цифрами, — проговорил он наконец, опуская бумагу. — А жизнь — жизнью. Москва... Это другой мир. Совсем другой. Чужой. Там, одна, без рода, без племени... Нет. Нельзя. Это даже не обсуждается.
— Но я же могу жить в общежитии! — вырвалось у неё, хотя она знала, что этот аргумент слаб. — Или... или снимать комнату! Я буду подрабатывать!
— Какая комната? Какое подрабатывать? — раздался у двери голос Ислама. Он вошёл, уже полностью сложившийся мужчина, хозяин и опора. — Отец прав, Софи. Там, одна, наша девушка... Нет. Мы не можем этого допустить. Не отпустим.
Зухра, стоявшая в дверях, не решаясь войти, добавила тихо, с тоской в голосе:
— Доченька, зачем тебе так далеко? Здесь тоже институты хорошие есть. В Грозном. Или в Махачкале. Рядом. Мы будем знать, что ты в порядке.
Стена. Та самая, невидимая, но абсолютно непреодолимая стена семейной заботы, переходящей в деспотизм. Мечты об алых парусах, уже было наполнившихся ветром, снова повисли беспомощно. Софият сдалась. Она не рыдала, не спорила. Она просто молча забрала листок с результатами и вышла из кабинета. В тот год она подала документы в Грозненский государственный университет. На юридический факультет. Яхья был доволен: профессия солидная, уважаемая, дочь под боком. Казалось, всё встало на свои места. Предсказуемо и безопасно.
Но университет стал для неё новым разочарованием. Огромный, шумный, пахнущий пылью, бетоном и чужими духами, он оказался населён... такими же, в сущности, людьми. Городские однокурсники и однокурсницы волновались не о смыслах и идеях, а о баллах, о полезных знакомствах, о брендовой одежде и тусовках в новых кафе. Их язык был другим — языком простых целей и примитивных удовольствий.
— Да брось ты вникать в эту теорию государства и права! — орал на весь коридор её однокурсник, сын какого-то чиновника. — Выучи билеты, сдал — и свободен! Жизнь одна, чего мозги парить?
Софият молчала, ковыряя вилкой безвкусную столовскую котлету. «Жизнь одна... — думала она. — И именно поэтому нельзя прожить её, просто «выучив билеты». Это как прочитать оглавление книги и решить, что узнал сюжет».
Спасением стали две девочки: Зарема, тихая чеченка из интеллигентной семьи, и Таня, русская, приехавшая из станицы. Они тоже любили книги, спорили до хрипоты о Достоевском и Маркесе, мечтали не просто о дипломе, а о том, чтобы что-то изменить, пусть и в малом. В их компании Софият могла дышать. Учёба давалась ей пугающе легко. Первую сессию она закрыла на чистые пятёрки, почти не отрываясь от томика Ахматовой, который читала параллельно с лекциями по римскому праву. Но внутри, под слоем успехов и новой, университетской жизни, зрела и крепла тоска. Она задыхалась в этой тесной, предсказуемой клетке, стенками которой были не только родное село, но и границы всей республики. Она чувствовала, как её алые паруса обвисают без ветра.
И тогда судьба, словно услышав её беззвучный крик, подбросила неожиданный шанс.
Звонок раздался поздним вечером, когда она готовилась к семинару.
— Сестрёнка! Привет! — в трубке звучал взволнованный, радостный голос Ислама. — У меня новость! Огромная!
— Ислам, привет, — отозвалась она, откладывая ручку. — Что случилось?
— Контракт подписал! — почти выкрикнул он. — Крупный строительный проект в Москве! Наш кооператив выиграл тендер! Минимум на два года! Мы с Лаурой и детьми переезжаем! Компания нам квартиру хорошую снимает, в приличном районе!
Москва.
Слово прозвучало в её сознании как удар колокола. Та самая, недоступная, манящая, пугающая Москва. Теперь там будет её брат. Её кровь. Её плоть от плоти. Её самая надёжная защита в глазах отца. Мысль, ясная, отточенная и дерзкая, как клинок, возникла мгновенно. Она не стала ничего говорить Исламу, только горячо поздравила. Дождалась, пока он сам перезвонит отцу, чтобы поделиться радостью. И лишь услышав из гостиной приглушённые, но в целом одобрительные реплики Яхьи («Молодец, сын. Держись. Покажи себя»).
Сейчас или никогда. Она слышала, как бьётся её собственное сердце.
— Тато, это я. Я знаю про Ислама. У меня... у меня к тебе просьба. Очень большая.
— Какую ещё просьбу? — настороженно спросил Яхья.
Софият глубоко вдохнула и выложила всё одним предложением, чётко и быстро, как заученную молитву:
— Я хочу перепоступить. В Москву. В тот самый МГУ, на филфак. Мои баллы ЕГЭ ещё год действуют. Я буду жить у Ислама и Лауры. Под его полным присмотром. Он же не отпустит меня на улицу одну. Я буду учиться и помогать им по хозяйству, с детьми. Это мой шанс, папа. Единственный и последний. Дай мне его попробовать.
Повисла тишина. Она слышала его тяжёлое, ровное дыхание. В эти секунды, тянувшиеся как часы, решалась её судьба. Она видела его лицо: сдвинутые брови, жёсткую линию рта, глаза, в которых боролись страх, гордость и то самое, редкое для него чувство — неуверенность.
— Поговорю с Исламом, — наконец произнёс он, и в его голосе слышалась усталость, но не гнев. — Если он ручается. Если он за тебя головой отвечает... И если только на бюджет, никаких общежитий. И первая же плохая весть, первая же тройка, любой намёк на неприятности — и ты сию же минуту, в тот же день, возвращаешься домой. Это не обсуждается. Поняла?
— Поняла! — выдохнула она, и голос её на мгновение сорвался от переполнивших чувств. — Спасибо! Огромное спасибо! Ты не пожалеешь!
Она бросила трубку, прижала руки к лицу и засмеялась. Коротко, сдавленно, смешно. Потом вскочила, подбежала к окну своей комнатки и распахнула его.
Алые паруса снова, уже наверное, в последний раз, медленно, но неотвратимо наполнились ветром. И этот ветер, сильный, холодный и неумолимый, дул прямо с севера. Он нёс с собой запах большой воды, чужих улиц и незнакомого, бесконечно желанного неба.