Февраль в том году выдался злым, колючим. Ветер, казалось, дул не с улицы, а прямо из ледяной бездны, проникая сквозь любую одежду. Лена стояла у обшарпанного подъезда девятиэтажки, переминаясь с ноги на ногу. Ее темно-синий пуховик, купленный четыре года назад на распродаже, уже давно потерял свой первоначальный лоск. Синтепон сбился на локтях и плечах, молния предательски заедала на уровне груди, но это была единственная вещь, которая спасала её сейчас от пронизывающего холода.
Лена посмотрела на часы. Паша задерживался. Смена на заводе закончилась сорок минут назад, но старенькая «Шкода» мужа требовала деликатного обращения, особенно в мороз, и он, наверняка, прогревал её дольше обычного. Лена не злилась. Она знала, как тяжело мужу дается каждая копейка, как он бережет их старенькую «ласточку», чтобы не тратиться на ремонт.
Внезапно тишину спального района разорвал мощный рокот. Свет ксеноновых фар ударил Лене в глаза, заставив зажмуриться. Во двор, разбрызгивая грязную снежную кашу огромными колесами, вкатился черный, блестящий, невероятно огромный внедорожник. Он выглядел здесь, среди панельных домов и сугробов, как космический корабль пришельцев. Машина заняла сразу полтора парковочных места, перекрыв проход к мусорным бакам, но водителя это явно не смущало.
Дверь водителя распахнулась, и на утоптанный снег опустился изящный замшевый сапог на высокой шпильке. Это была Жанна, соседка с третьего этажа.
— О господи, Ленка! — раздался её нарочито звонкий голос, от которого у Лены всегда начинала болеть голова. — Ты всё ещё тут мерзнешь? Я думала, ты уже примерзла к асфальту, как памятник советской бедности.
Жанна была ослепительна. Короткая норковая шубка фасона «автоледи» переливалась под светом фонаря, идеально уложенные волосы не смел тронуть даже февральский ветер, а в руках она небрежно сжимала сумочку, стоимость которой, Лена знала наверняка, равнялась трем её зарплатам.
— Привет, Жанна. Пашу жду, — спокойно ответила Лена, поплотнее запахивая воротник. Она старалась говорить ровно, не показывая, как сильно замерзла.
Жанна нажала на кнопку брелока. Машина отозвалась сытым, довольным писком, зеркала сложились.
— А мы вот обновились, — Жанна провела рукой в кожаной перчатке по капоту монстра. — Игорек настоял. Говорит, стыдно на старом «паркетнике» к партнерам ездить. Взяли вот этого зверя. Четыре миллиона, представляешь? Комплектация «люкс», панорамная крыша, массаж сидений... Я теперь из него выходить не хочу. Там внутри Ташкент, а тут... — она брезгливо повела плечиком, оглядывая двор.
Лена вежливо кивнула. Она работала старшим бухгалтером в бюджетном учреждении и умела считать деньги. Она знала, что Игорь, муж Жанны, работает менеджером среднего звена в какой-то торговой фирме, а сама Жанна числится администратором в салоне красоты. Откуда у них четыре миллиона?
— Поздравляю. Красивая машина, — сказала Лена без зависти, но с затаенной тревогой.
Жанна подошла ближе. От неё пахло дорогими, тяжелыми духами, смешанными с запахом новой кожи салона автомобиля. Она окинула Лену взглядом с головы до ног — медленным, оценивающим, уничижительным.
— Слушай, Лен, ну ты бы хоть куртку сменила, а? — Жанна сморщила нос. — Честное слово, смотреть больно. Ты же женщина! А выглядишь как... ну, как подросток из неблагополучной семьи. Этот пуховик еще Брежнева видел? Неужели твой Паша совсем копейки носит?
Лена почувствовала, как под ледяной коркой на щеках вспыхнул жар обиды. Это был удар под дых. Они с Пашей жили скромно, но достойно. Они только полгода назад закрыли ипотеку — досрочно, отказывая себе во многом. Теперь они копили на дачу — хотели перестроить старую баню, сделать веранду, чтобы летом пить чай на свежем воздухе.
— Пуховик теплый, Жанна. И он мне нравится, — твердо сказала Лена. — А деньги... Мы сейчас на стройку откладываем. Баню хотим к лету переделать.
Жанна запрокинула голову и рассмеялась. Смех у неё был звонкий, но какой-то стеклянный, злой.
— Баня! Ой, не могу! Ленка, ты неисправима. Жизнь одна, понимаешь? Одна! Надо жить здесь и сейчас, брать от жизни всё! Мы вот в марте на Мальдивы летим. Тур взяли — сказка! Отель пять звезд, все включено, океан, пальмы... А ты со своей баней, с грядками и в этом убожестве... — она брезгливо щелкнула наманикюренным пальцем по рукаву Лениного пуховика. — Смех да и только. Ладно, не скучай тут. У нас сегодня праздник — обмываем покупку. Суши заказали из «Якитории» на десять тысяч, шампанское коллекционное... Гулять так гулять!
Жанна развернулась на каблуках и, покачивая бедрами, направилась к подъезду. Дверь захлопнулась, отрезав шлейф её духов и оставив Лену наедине с холодом и запахом выхлопных газов.
Лена прислонилась спиной к холодной стене дома. Внутри всё клокотало. Ей было обидно не за пуховик. Ей было обидно за то, как легко Жанна обесценила их с Пашей труд, их маленькие радости, их планы. Почему наглость и жизнь напоказ всегда выглядят так ярко, а честность и бережливость — так серо и убого?
Через минуту к подъезду подкатила «Шкода». Паша выскочил из машины, на ходу расстегивая куртку, чтобы обнять жену.
— Ленусик, прости! Пробки дикие, авария на мосту. Ты как, совсем замерзла?
Он схватил её холодные ладони и начал дышать на них, растирать. В его глазах было столько тепла и заботы, что обида на Жанну немного отступила.
— Ничего, Паш. Нормально. Только Жанну встретила...
В машине пахло мандаринами — Паша купил килограмм по дороге домой. Лена села на переднее сиденье, чувствуя, как тепло от печки начинает покалывать замерзшие пальцы.
— И что Жанна? Опять хвасталась? — спросил Паша, аккуратно выруливая со двора.
— Купили джип. Огромный, черный. Говорит, четыре миллиона. И на Мальдивы летят. Сказала, что я в своем пуховике — позорище. Что мы нищие.
Паша хмыкнул, глядя на дорогу. Его лицо, обычно добродушное, стало серьезным.
— Джип, говоришь? Четыре миллиона... А ты знаешь, что Игорь вчера ко мне в цех заходил? Просил пять тысяч до зарплаты перехватить.
Лена удивленно посмотрела на мужа.
— Пять тысяч? При машине за четыре миллиона?
— Вот именно, Лен. Это всё — пыль в глаза. Игорь мне в курилке жаловался, когда выпили немного на корпоративе. Они в кредитах по уши. Этот джип — в автокредит на пять лет под бешеный процент. Ремонт в квартире — потребительский кредит. Шуба её — рассрочка. Телефоны — кредитные карты. Они жонглируют долгами: берут одну кредитку, чтобы закрыть минимальный платеж по другой. Это финансовая пирамида, Лен.
— Но зачем, Паш? Зачем так жить?
— Чтобы казаться, а не быть. Чтобы такие, как ты, стояли и думали: «Вау, какие они крутые». А на самом деле они рабы. Рабы банка, рабы вещей, рабы чужого мнения. А твой пуховик... Знаешь, что я тебе скажу? Твой пуховик греет мою самую любимую женщину, и он никому ничего не должен. Мы свободны, Лен. А они — нет.
Слова мужа успокоили Лену, но тревожный осадок остался. Весь следующий месяц Жанна продолжала свой спектакль. В Инстаграме мелькали фото с пляжей (видимо, всё-таки улетели), новые наряды, чеки из ресторанов. Лена видела Жанну в подъезде — та всегда говорила по телефону, громко обсуждая покупку очередного «жизненно необходимого» гаджета или запись к косметологу.
Но стены в панельных домах тонкие. И по ночам Лена с Пашей всё чаще слышали не музыку и смех, а крики.
— Ты где деньги дел?! — истерично визжала Жанна за стеной. — Мне за кредит платить нечем!
— А я тебе говорил — не бери этот тур! — орал в ответ Игорь глухим, срывающимся басом. — Карты заблокированы! Все! Я занял у всех, у кого мог!
Лена лежала в темноте, слушая звон бьющейся посуды, и ей становилось страшно. Блестящий фасад давал трещины, и сквозь них проглядывала совсем неприглядная, пугающая реальность.
Июль накрыл город душным, липким колпаком. Асфальт плавился, воздух дрожал над крышами машин. Двор опустел — все, кто мог, сбежали на дачи или к воде. Лена и Паша тоже проводили все выходные на своем участке. Баня уже стояла под новой крышей, пахла свежим деревом и смолой. Они работали много, уставали, но это была приятная усталость — усталость созидания.
В тот вторник Лена вернулась с работы пораньше. Она шла с рынка, нагруженная пакетами: сезон заготовок был в самом разгаре. Огурцы, укроп, чеснок, помидоры — руки приятно оттягивала тяжесть настоящей, простой еды.
Завернув во двор, она замерла. У их подъезда творилось что-то неладное. Тот самый черный джип, предмет гордости и зависти всего двора, стоял поперек дороги, перекрытый эвакуатором. Вокруг суетились крепкие мужчины в форменной одежде с папками в руках. Рядом стояли двое полицейских, лениво наблюдая за происходящим.
— Тетя Валя, что случилось? — спросила Лена у соседки, которая, забыв про больные ноги, стояла у лавочки, вытянув шею.
— Ой, Леночка, страсти-то какие! — зашептала старушка, и в глазах её горел охотничий огонек любопытства. — Банк приехал. Машину забирают. И не только машину, говорят, опись имущества будет. Допрыгались наши «аристократы».
Лена подошла ближе. Картина была жалкой и страшной. У открытой двери подъезда стоял Игорь. Он выглядел так, будто постарел на десять лет за эти полгода. Осунувшийся, небритый, в несвежей футболке и шортах. Он безучастно смотрел, как чужие люди ходят вокруг его «мечты», описывают царапины, фотографируют колеса.
А потом из подъезда вылетела Жанна. От былого лоска не осталось и следа. Волосы, давно не видевшие краски и укладки, были собраны в неряшливый пучок на затылке. На лице — ни грамма косметики, только красные пятна и опухшие от слез веки. На ней были старые спортивные штаны с вытянутыми коленками и какая-то линялая майка.
— Не имеете права! — визжала она, хватая за рукав одного из приставов. — Уберите руки! Это моя машина! Мы заплатим! На следующей неделе заплатим, муж работу найдет!
— Гражданка, отойдите, не препятствуйте исполнению судебного решения, — сухо, почти механически ответил пристав, аккуратно, но твердо отстраняя её. — У вас просрочка по платежам семь месяцев. Договор расторгнут. Автомобиль является залоговым имуществом.
— Игорь! Ну что ты стоишь?! Сделай же что-нибудь! Ты мужик или кто?! — взвыла Жанна, оборачиваясь к мужу.
Игорь лишь махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулся, пряча глаза.
— Жанна, заткнись, — глухо, с ненавистью прошипел он. — Всё кончено. Доигрались.
— Куда я теперь?! Как я на люди покажусь?! — Жанна осела прямо на грязный бордюр, закрыв лицо руками. Она рыдала громко, навзрыд, по-детски подвывая и размазывая тушь по щекам.
Эвакуатор с лязгом и скрежетом начал затягивать черный джип на платформу. Лебедка натужно гудела. Этот звук казался Лене погребальным звоном по красивой жизни. Огромная, дорогая игрушка, ради которой они жертвовали спокойствием, сном и совестью, уплывала прочь, оставляя после себя лишь масляное пятно на асфальте.
Лена стояла в стороне, прижимая к груди пакет с огурцами. Ей не было смешно. Ей не хотелось злорадствовать или припоминать Жанне слова про «убожество». Ей было жутко. Жутко видеть, как мгновенно рушится жизнь людей, которые строили её на песке.
Соседи перешептывались, кто-то из молодежи снимал происходящее на телефон, чтобы выложить в местный паблик. Жанна, подняв заплаканное лицо, вдруг встретилась взглядом с Леной. На секунду время остановилось. В глазах Жанны, обычно полных высокомерия и презрения, сейчас плескался животный ужас, стыд и мольба. Она увидела ту самую Лену, над которой смеялась зимой, и поняла, как жалко она сама выглядит сейчас. Хуже любой нищенки. Потому что нищенка не падала с такой высоты.
Жанна вскочила, словно ошпаренная, и бросилась в темный зев подъезда, громко хлопнув железной дверью. Игорь постоял еще минуту, глядя вслед уезжающему эвакуатору, сплюнул под ноги и побрел следом за женой, ссутулившись так, словно на плечах у него лежал бетонный блок.
Вечером Лена пересказала всё Паше. Муж слушал молча, помешивая ложечкой чай.
— Уволили его, — сказал Паша наконец. — Игоря. Еще три месяца назад. Фирма сокращение провела, их отдел разогнали. А он, дурак, вместо того чтобы искать работу попроще, сидел и ждал должность «по статусу». «Я, — говорит, — за сорок тысяч работать не пойду, я начальник». А кредиты тикали. Жанна тоже работу потеряла, тот салон закрылся, где она сидела. Вот пузырь и лопнул.
— Паш, мне их жалко, — тихо сказала Лена. — Они ведь сейчас вообще без копейки. Тетя Валя сказала, у них свет вчера отключили за неуплату. Они со свечами сидят.
— Жалость — чувство хорошее, Лен. Но опасное. Они сами выбрали этот путь. Они хотели потреблять больше, чем могли произвести. Вот цена.
Следующие недели были для соседей адом, за которым наблюдал весь подъезд. К Жанне и Игорю постоянно приходили какие-то мрачные люди, в дверь стучали коллекторы, клеили обидные наклейки на дверь.
Однажды в конце августа Лена увидела сцену, которая окончательно добила образ «успешной соседки». У подъезда стояла полная женщина перекупщица, а перед ней Жанна держала в руках ту самую норковую шубу.
— Пять тысяч, не больше, — грубо говорила перекупщица, щупая мех толстыми пальцами. — сухая, фасон старый.
— Да вы что?! Я её за сто двадцать брала! — голос Жанны дрожал. — Это же норка, она новая почти!
— Не хочешь — не продавай. Сейчас лето, кому она нужна? Пять тысяч. Деньги сразу.
Жанна посмотрела на окна своей квартиры, потом на деньги в руках торговки. Её губы тряслись. Она швырнула шубу в руки женщине, выхватила купюры и побежала в магазин. Видимо, деньги нужны были срочно, просто на еду.
Глядя из окна кухни, как Жанна, сжимая в кулаке жалкие пять тысяч за свою мечту, бежит за хлебом, Лена вспомнила тот зимний вечер. «Смех да и только», — говорила тогда Жанна. Теперь во дворе не смеялся никто. Тишина стояла звенящая.
Октябрь пришел рано, принеся с собой затяжные дожди и серую тоску. Город пропитался сыростью. Листья, не успев пожелтеть, почернели и опали, превратившись в скользкую массу под ногами.
Лена зашла в супермаркет после работы. Внутри было тепло, играла ненавязчивая музыка, пахло свежей выпечкой и кофе. Лена любила эти моменты — спокойный шопинг после трудового дня. Это было её время. Она неспешно катила тележку между рядами.
В тележке у неё уже лежал отличный кусок говядины — она планировала сделать гуляш по-венгерски. Бутылка хорошего красного вина, твердый сыр, свежие овощи, торт. У Паши завтра был день рождения, и они собирались посидеть по-семейному, уютно. Финансово они чувствовали себя уверенно: Паше дали премию за переработку, баня была закончена и закрыта на зиму, на счете лежала приятная «подушка безопасности». Они не были богачами, но у них было главное — уверенность в завтрашнем дне.
Повернув в отдел бакалеи за рисом, Лена увидела знакомую фигуру. Жанна.
Она стояла у самой нижней полки, где лежали самые дешевые макароны марки «Красная цена». Жанна была одета в тонкую болоньевую куртку, явно не по сезону, джинсы были старыми и застиранными. Но больше всего поразило Лену лицо соседки. Острые скулы, запавшие глаза, сероватый оттенок кожи. Она похудела килограммов на десять, и это была не здоровая худоба фитнес-модели, а изможденность голодного человека.
Жанна держала в руках пачку макарон и пересчитывала мелочь на ладони. Пальцы у неё были красные от холода и дрожали. Она перекладывала монетки: рубль, два, десять копеек... Шевелила губами, считая. Потом со вздохом положила 800-граммовую пачку обратно и взяла маленькую, 400-граммовую. Рядом в её корзинке сиротливо лежала половинка черного хлеба и самый дешевый пакетик чая. Всё. Ни мяса, ни масла, ни сахара.
Сердце Лены сжалось так больно, что перехватило дыхание. Вся неприязнь, все старые обиды вдруг показались такими мелкими, такими незначительными перед лицом вот этого тихого, унизительного голода.
Лена знала от соседей, что Игорь так и не нашел нормальную работу, таксовал на арендованной машине, но почти всё уходило на отдачу долгов. Они продавали вещи из квартиры — телевизор, диван, даже микроволновку. Они спали на матрасе на полу. Они выживали.
Жанна почувствовала на себе взгляд и резко обернулась. Увидев Лену, она дернулась, словно от удара. Её первым порывом было убежать, бросить корзину и скрыться. Она инстинктивно прижала корзинку к груди, пытаясь закрыть её содержимое своим телом. В её глазах плескался такой стыд, смешанный с загнанностью зверька, что Лене стало физически не по себе.
Жанна ожидала насмешки. Она ожидала, что сейчас Лена улыбнется той самой, зимней улыбкой победителя, посмотрит на макароны за 15 рублей и скажет: «Ну что, Жанночка, где твои суши? Где твои Мальдивы?».
Но Лена не могла. Она была русской женщиной, в которой генетически заложено сострадание к сирым и убогим, даже если эти убогие вчера плевали тебе в душу.
Лена решительно толкнула тележку вперед.
— Привет, Жанна, — сказала она просто, без улыбки, но и без злобы.
— Привет... — голос Жанны был едва слышен, хриплый, надтреснутый.
— Слушай, какая удача, что я тебя встретила, — заговорила Лена быстро, не давая соседке опомниться. — Я тут мяса взяла, а Паша позвонил, сказал, что на работе завал, есть не будет. Куда мне столько? Пропадет ведь, жалко. Места в морозилке нет совсем, всё ягодами с дачи забито. Выручай, а?
Лена взяла из своей тележки упаковку отборной говядины, палку сырокопченой колбасы, пакет молока, десяток яиц и коробку шоколадных конфет. Не спрашивая разрешения, она начала решительно перекладывать это в жалкую корзинку Жанны.
Жанна замерла. Её глаза расширились.
— Лена... ты что... не надо... — прошептала она, пытаясь остановить руку Лены. — У меня нет денег... Я не смогу отдать... Не надо, пожалуйста...
— Отдашь, когда сможешь. Или не отдашь, какая разница, — твердо перебила её Лена, глядя прямо в глаза. — Мы же соседи, в конце концов. Возьми еще масла, я два взяла по акции. И сыр возьми. Игорю привет передавай. Ему силы нужны, мужик всё-таки.
Она буквально завалила корзину Жанны продуктами. Жанна стояла, не шелохнувшись. Её губы задрожали, лицо искривилось, и из глаз брызнули слезы. Они текли ручьем, смывая остатки былой спеси, оставляя только голую, беззащитную душу.
— Ленка... — всхлипнула она, закрывая рот ладонью, чтобы не зарыдать в голос. — Прости меня... Прости дуру... За пуховик, за всё... Я же не знала... Я думала, счастье — это когда...
Она не договорила, захлебнувшись рыданиями.
— Тише, тише, — Лена шагнула к ней и, повинуясь какому-то внутреннему порыву, слегка обняла её за плечи. Плечи под тонкой курткой были костлявыми и дрожали. — Забыли. Проехали. Иди на кассу, я оплачу. У меня бонусы на карте накопились, сгорят скоро, жалко.
Они вышли из магазина вместе. Дождь усилился, превратившись в настоящий ливень. Лена была в том же синем пуховике. Сейчас, в непогоду, он казался самой надежной и уютной вещью в мире. Жанна поежилась, прижимая к себе тяжелый пакет с продуктами так, словно это был слиток золота.
— Подвезти? — спросила Лена, кивая на припаркованную у входа «Шкоду».
— Нет... Нет, спасибо, я пешком. Тут близко, — Жанна вытерла мокрое лицо рукавом. — Мне пройтись надо. Воздухом подышать. Лена... — она посмотрела на соседку долгим, глубоким взглядом. — Спасибо тебе. Ты даже не представляешь... Ты меня спасла сегодня. Не от голода даже. А... вообще.
— Иди, простынешь, — мягко сказала Лена.
Она смотрела, как Жанна идет по мокрому тротуару, сгибаясь под тяжестью пакета, но походка её изменилась. Она шла быстрее, увереннее. Она знала, что сегодня в их доме будет ужин. Настоящий, горячий ужин.
Лена села в машину. В салоне было тепло. Паша ждал её, слушая радио.
— Долго ты, мать, — улыбнулся он. — Очереди?
— Да нет, — Лена пристегнула ремень и посмотрела на свое отражение в зеркале заднего вида. Обычная женщина, не модель, в старой куртке. Но глаза у неё светились. — Жанну встретила.
Паша перестал улыбаться.
— И как она? Опять ядом плевалась?
— Нет, Паш, — Лена посмотрела в окно, где фигура соседки уже растворилась в дождливых сумерках. — Яд закончился. Остался только человек. Я ей продуктов купила.
Паша помолчал, глядя на жену. Потом накрыл её руку своей большой, теплой ладонью.
— Правильно сделала. Ты у меня добрая, Ленка. За это и люблю.
— Знаешь, Паш, — сказала Лена, когда машина тронулась, мягко шурша шинами по лужам. — Я вдруг поняла одну вещь. Настоящий успех — это не джип в кредит и не шуба, которой ты тычешь в нос соседям. Настоящий успех — это когда у тебя есть возможность помочь тому, кто упал. Даже если этот человек когда-то смеялся над твоим пуховиком. И знаешь что?
— Что?
— Мой пуховик и правда самый лучший. В нем не стыдно быть человеком.
Они ехали домой, в свою теплую квартиру, где их ждал тихий вечер, разговоры о даче и уверенность в том, что какие бы бури ни бушевали снаружи, их маленький корабль выстоит. Потому что он построен не на кредитах и понтах, а на любви и труде. А Жанна... Жанна получила свой урок. И Лена верила, что этот урок, купленный ценой джипа и квартиры, станет для неё самым ценным приобретением в жизни. Дороже любых Мальдив.
