— Чайник у тебя, Ленка, совсем от накипи ошалел. Вода с привкусом мела. Пить невозможно.
Лена застыла в дверях собственной кухни, так и не сняв мокрый пуховик. С капюшона капало на ламинат — на улице третий день месило слякоть пополам с реагентами. Но грязь под ногами волновала сейчас меньше всего.
За её столом, на её стуле, в её, чёрт возьми, любимой чашке с синими маками, сидела Галина Петровна.
— Здрасьте, — только и выдавила Лена. Голос сел, словно она на морозе песни орала. — А вы… какими судьбами? И где ключи взяли?
Свекровь — бывшая, уже восемь лет как бывшая — неторопливо отхлебнула из чашки, поморщилась, будто глотнула уксуса, и подвинула к себе вазочку с печеньем. Выглядела она не так, как помнила Лена. Раньше это была статная дама в каракуле и с перстнями, а сейчас — какая-то ссутулившаяся тетка в серой кофте, пошедшей катышками. Но взгляд остался прежним. Сканирующим. Оценивающим каждый сантиметр пыли на плинтусе.
— Вика открыла. Внучка, слава богу, бабушку на пороге держать не стала, в отличие от некоторых. — Галина Петровна надкусила печенье, крошки посыпались на чистую скатерть. — Ты почему трубку с незнакомых номеров не берешь? Я звонила три раза.
— Я работаю, Галина Петровна. У меня отчетный период. — Лена наконец отмерла, стянула шапку, сунула её в карман. — Вика где?
— В магазин побежала. У тебя в холодильнике мышь повесилась, а повесившись — с голоду сдохла. Ни колбасы нормальной, ни творога. Ребенка чем кормишь? Полуфабрикатами этими бумажными?
Лена почувствала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает закипать тяжелый, густой гнев. "Ребенку" двадцать лет, она учится на третьем курсе и вполне способна сварить себе гречку.
— Галина Петровна, давайте к делу, — Лена прошла к раковине, демонстративно игнорируя сидящую фигуру, включила воду, чтобы просто занять руки. — Вы восемь лет не появлялись. Даже на выпускной к Вике открытку в Ватсапе прислали — и всё. Что случилось?
Сзади звякнула ложка о фарфор.
— А что, мне теперь по расписанию к родной внучке ходить? У меня обстоятельства. Жить мне негде, Лена. Вот что случилось.
Вода шумела, ударяясь о нержавейку. Лена смотрела на струю, пытаясь переварить услышанное. "Жить негде". У Галины Петровны была роскошная "трешка" в сталинском доме на проспекте Мира. Квартира, которой она тыкала Лене в нос при каждой ссоре: "Я в таких хоромах живу, а ты из своей провинции приехала на всё готовое".
Лена выключила кран. Обернулась.
— В смысле — негде? А квартира?
Галина Петровна отвела глаза. Начала ковырять ногтем пятнышко на скатерти.
— Продала я квартиру. Вложилась… ну, неважно. В общем, нет квартиры. Пока. Там стройка заморозилась, суды идут. Мне перекантоваться надо. Месячишко-другой.
— Месячишко? — Лена опёрлась поясницей о столешницу. Ноги гудели после десяти часов в офисе. — Галина Петровна, при всем уважении. У нас двушка. В одной комнате Вика, в другой я. Куда я вас поселю? На коврик?
— Зачем на коврик? — Свекровь искренне удивилась. — Я в большой комнате лягу, на диване. А ты к Вике переберешься, вы же девочки, поместитесь. Раскладушку поставите.
Лена закрыла глаза. Считала до трех. Не помогло.
— Нет.
— Что "нет"?
— Нет, вы не будете здесь жить. Я сочувствую вашей ситуации, но у нас не общежитие. Есть гостиницы, есть хостелы. Есть Вадим, в конце концов. Ваш сын. Вот к нему и езжайте.
При упоминании сына лицо Галины Петровны дернулось. Губы сжались в куриную гузку.
— Вадик занят. У него бизнес, командировки. И жена эта его… новая. Стерва. Не то что ты, Ленка. Ты хоть и с характером дурным, но своя. Семейная.
— Я не ваша семья, — отчеканила Лена. — Мы развелись восемь лет назад. Ваш сын выписал меня и Вику из вашей квартиры в никуда, забыли? Я ипотеку за эту коробку зубами выгрызала. Вы хоть рубль дали тогда? Хоть раз спросили, есть ли нам с Викой на что хлеб купить?
— Ой, ну началось! — Галина Петровна театрально схватилась за сердце, но не там, где оно находится, а где-то справа. — Старое помянет — глаз вон. Я к тебе по-человечески, как мать к матери… А ты мне счет выставляешь? Я, между прочим, Вике денег дала сейчас. На сапоги. А то ходит в рванине какой-то.
В прихожей хлопнула дверь.
— Мам, мы пришли! — голос Вики звенел радостью, какой Лена давно не слышала. — Ба, я тот торт купила, "Птичье молоко", как ты просила! И сыр!
Вика влетела в кухню, румяная, с пакетами. Увидела напряженную мать, притихшую бабушку.
— Мам, ты чего такая? Бабушка же в гости приехала! Наконец-то!
— В гости, — эхом повторила Лена. — Вика, бабушка считает, что она здесь жить будет. В твоей комнате или в моей. А мы с тобой на раскладушке.
Вика замерла с тортом в руках. Посмотрела на бабушку, потом на мать.
— Ну… а что такого? Мам, у бабули проблемы. Папа трубку не берет, она рассказала. Не выгоним же мы её на улицу? Зима же.
Лена смотрела на дочь и понимала: битва проиграна, даже не начавшись. Галина Петровна успела обработать единственное слабое звено. Купила сапоги. Нажаловалась на "злую судьбу". И теперь Лена — главный враг, черствая сухарина, выгоняющая старушку в метель.
— Три дня, — сказала Лена тихо. — Галина Петровна, у вас три дня, чтобы найти жилье. Я не шучу.
Свекровь кротко кивнула, снова макая печенье в остывший чай. Но в глазах её мелькнуло что-то такое… торжествующее. Стальное.
Следующие два дня превратились в адский день сурка.
Лена приходила с работы и не узнавала свою квартиру. Вещи лежали не там. В ванной появился запах валокордина и какого-то старого, тяжелого крема. На вешалке в прихожей висело необъятное пальто Галины Петровны, которое пахло сыростью и нафталином, заглушая тонкий аромат Лениных духов.
Но самое страшное было в мелочах.
Утром вторника Лена не нашла свой фен.
— Галина Петровна, вы не видели фен?
— Видела. Убрала. — Голос из большой комнаты, от телевизора. — Он шумит сильно, у меня мигрень от него. Голова потом раскалывается. Высуши так, полезнее для волос.
Лена, опаздывая, пошла на работу с влажной головой, чувствуя, как мороз прихватывает пряди.
В среду вечером она обнаружила, что её любимый фикус, который она выращивала пять лет, переставлен с подоконника на пол, в самый темный угол.
— Зачем вы трогали цветок? Ему свет нужен!
— Ему сквозняк вреден, — парировала свекровь, помешивая что-то в кастрюле. — И вообще, он кислород ночью поглощает. Дышать нечем в зале. Я, кстати, суп сварила. Рассольник.
Лена заглянула в кастрюлю. В жирном бульоне плавали огромные куски соленых огурцов и перловка, разваренная в клейстер. Она ненавидела рассольник. И Галина Петровна это прекрасно знала. Вадим обожал рассольник.
— Я не просила готовить.
— Ешь давай. Тощая как вобла. Мужика потому и нет, что взяться не за что.
Лена сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
— Галина Петровна, завтра третий день. Вы нашли квартиру?
Свекровь вытерла руки о полотенце. О Ленино лицевое полотенце, которое почему-то оказалось на кухне.
— Лен, ну чего ты заладила? Квартиру, квартиру… Цены видела? Риелторы — жулики. Я ищу. Вика мне помогает в интернете смотреть.
— Вика должна к сессии готовиться, а не квартиры искать.
— Ой, да ладно тебе! — отмахнулась Галина. — Девка умная, справится. Кстати, приходил мастер сегодня.
Лена похолодела.
— Какой мастер?
— По замкам. Заедал верхний замок, сил нет. Я пока ключ поверну — все руки исцарапаю. Вызвала, поменял личинку. Вот, держи новый комплект.
Она бросила на стол связку блестящих ключей.
Лена смотрела на металл и чувствовала, как пол уходит из-под ног. В её доме, без её ведома, поменяли замки. Чужой человек.
— Вы… вы что сделали? — шепот получился хриплым. — Кто вам разрешил?
— А кого спрашивать? Тебя, что ли? Ты на работе целыми днями, а мне тут куковать, бояться, что дверь не откроется, если пожар или что? Я для безопасности. Деньги, кстати, у Вики взяла, из твоей тумбочки. Отдам с пенсии.
Лена схватила ключи. Ей захотелось швырнуть их в это самодовольное, одутловатое лицо. Но она сдержалась. Резко развернулась и пошла в комнату дочери.
Вика сидела в наушниках, что-то печатая.
— Вика! Ты дала ей деньги? Ты разрешила менять замки?
Дочь сняла наушники, недовольно поморщилась.
— Мам, не кричи. Бабушка испугалась, что дверь не закроется. Она старенькая, у неё тревожность. Что тебе, жалко? Замок реально заедал.
— Вика, она захватывает территорию! Ты не видишь? Переставляет вещи, меняет замки, готовит еду, которую я не ем!
— Мам, ты параноишь. Она просто пытается быть полезной. Хочет заботиться. Ты вечно на работе, а она дома, уют наводит. Рассольник вкусный, кстати.
Лена посмотрела на дочь, как на чужую. "Уют наводит".
В четверг, когда срок ультиматума истек, Лена отпросилась с работы пораньше. Она твердо решила: сегодня вечером Галина Петровна уедет. Хоть на вокзал, хоть к черту на рога. Лена даже сняла наличные, чтобы оплатить ей такси и хостел на неделю. Это была плата за свободу.
Она подошла к двери, сунула новый ключ в скважину. Провернула. Дверь не поддалась.
Толкнула плечом. Заперто изнутри на задвижку.
Лена нажала на звонок. Тишина. Нажала еще раз, длинно, настойчиво.
Послышались шаркающие шаги.
— Кто там? — голос Галины Петровны.
— Это я! Открывайте! Почему на задвижку закрылись?
— Ой, Ленка… А ты чего так рано? Я не одета, давление скакануло, лежу. У меня голова кружится, не могу встать. Погуляй часок, а?
— Какой "погуляй"?! Откройте немедленно!
— Не могу, говорю! В глазах темно. Иди, подыши воздухом. Вика придет через два часа, откроет.
За дверью наступила тишина. Лена стояла на лестничной клетке, глядя на дерматиновую обивку своей двери. В пакете в руке остывала курица гриль, которую она купила на ужин.
Она достала телефон, набрала Вику. "Абонент временно недоступен".
Набрала городской — свой домашний. Длинные гудки. Никто не брал, хотя Галина Петровна только что стояла у двери.
Лена села на ступеньку. Бетон холодил даже через джинсы. Соседка снизу, баба Нюра, поднималась с сумкой на колесиках, подозрительно покосилась на Лену, но промолчала.
Прошло полтора часа. Лена замерзла, злость перегорела в тупое отчаяние. Наконец, лифт звякнул, и вышла Вика.
— Мам? Ты чего тут сидишь?
— Бабушка закрылась. Говорит, давление.
Вика испуганно округлила глаза, бросилась к двери, открыла своим ключом (задвижка, оказывается, была уже открыта, или её и не закрывали?).
В квартире пахло лекарствами и… жареным мясом?
Галина Петровна лежала на диване в большой комнате, обложенная подушками. На голове — мокрое полотенце. Рядом на журнальном столике — тонометр и тарелка с недоеденной отбивной.
— Ох, деточки… Думала, помру, — простонала она.
— Мама, ты почему скорую не вызвала?! — Вика кинулась к ней, начала щупать пульс.
— Да зачем их гонять… Отлежалась вот. Ленка, ты не злись, я правда встать не могла.
Лена прошла в комнату, не разуваясь. Грязные сапоги оставляли черные следы на ковролине. Она подошла к столику. Под тарелкой лежал какой-то лист бумаги. Уголок торчал.
— Что это? — Лена потянула лист.
Галина Петровна дернулась, попыталась накрыть бумагу рукой, но не успела. Резкость, с которой "умирающая" схватила воздух, выдала её с головой.
Лена выдернула лист.
Это была ксерокопия. Старая, бледная ксерокопия расписки.
"Я, Соколова Елена Владимировна, подтверждаю, что получила от Соколовой Галины Петровны сумму в размере 15 000 долларов США в счет первоначального взноса за квартиру по адресу…"
Дата: 2008 год.
Лена уставилась на бумагу. Буквы плясали.
— Это что? — тихо спросила она.
— А это, милочка, гарантия, — голос Галины Петровны мгновенно окреп. Полотенце с головы она сдернула. — Это доказательство, что половина этой квартирки — по справедливости моя. Вадик, глупец, думал, я бумажку потеряла. А я храню.
— Это… это на первую квартиру. Которую мы продали десять лет назад! Мы же эту купили уже после развода! Я ипотеку брала одна!
— А деньги с продажи той куда пошли? Сюда и пошли, — Галина Петровна села, спустив ноги с дивана. — Так что не выгонишь ты меня, Ленка. Я уже с юристом поговорила. Если начнешь бузить — мы в суд пойдем. Докажем, что здесь мои деньги вложены. И Вика подтвердит, что я ей помогала всегда. Да, внученька?
Вика стояла бледная, переводя взгляд с матери на бабушку.
— Ба, ты чего… Ты же сказала, просто пожить…
— Жизнь сложная штука, Викуся. Твоя мать меня на улицу гонит, а я своё защищаю.
Лена скомкала ксерокопию.
— Это филькина грамота. Сроки давности прошли. И квартира другая. Убирайтесь. Сейчас же. Или я вызову полицию.
Галина Петровна усмехнулась. Недобро так, криво.
— Вызывай. А я им скажу, что ты меня бьешь. И синяки покажу. Я умею падать аккуратно, поверь.
В этот момент в дверь позвонили. Настойчиво, грубо. Три коротких, один длинный.
Лена вздрогнула. Вика прижалась к стене.
— Кто это? — шепотом спросила Лена.
Галина Петровна вдруг изменилась в лице. Вся её наглая уверенность слетела, как шелуха. Глаза забегали, нижняя губа затряслась по-настоящему. Она вжалась в диван, подтянув ноги.
— Не открывай, — прошипела она. — Ленка, не открывай! Это не к тебе.
— А к кому?
— Ко мне… — едва слышно выдохнула свекровь.
Звонок повторился. А затем в дверь ударили кулаком. Тяжело, мощно, так, что косяк завибрировал.
— Соколова Галина Петровна! — раздался мужской бас из-за двери. — Мы знаем, что вы здесь. Открывайте, разговор есть. Сын ваш долг переписал. Теперь вы ответчик. Квартиру свою продали, скрылись, думали, не найдем?
Лена посмотрела на свекровь. Та сидела серая, как пепел.
— Какой долг? — спросила Лена.
— Вадика… — прошептала Галина. — Он проигрался. Много. Я квартиру продала, отдала всё… А там проценты… Он сказал, к тебе ехать, здесь не найдут. Адрес этот никто не знал.
Удар в дверь повторился.
— Открывайте, или мы МЧС вызовем дверь вскрывать, скажем, газом пахнет!
Лена посмотрела на перепуганную Вику. На трясущуюся свекровь, которая пять минут назад угрожала судом, а теперь превратилась в загнанного зверька. На дрожащую дверь, за которой стояли проблемы, которых у Лены не было еще неделю назад.
Она медленно подошла к двери. Посмотрела в глазок.
Там, на площадке, стояли двое. Крепкие, в кожаных куртках, хоть мода на них прошла в девяностые. А за их спинами, виновато опустив голову и пряча глаза в воротник, стоял Вадим.
Лена повернула задвижку.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.