ГЛАВА 9
Съёмки «Ржавых крыльев», ноябрь-декабрь 2012
Съёмочная группа состояла из пяти человек: Лиам (режиссёр, оператор, звукорежиссёр), его друг-монтажёр Сэм, гримёрша-универсал Лола (бывшая танцовщица, видевшая виды) и водитель-охранник Гектор. Бюджет был таким мизерным, что об обеде иногда договаривались в обмен на «упоминание в титрах» в забегаловках по пути. Снимали на цифровую камеру, которую Лиам заложил, чтобы купить.
Но для Эви это была величайшая роскошь из возможных. Каждое утро они забирали её в старом фургоне, и весь день принадлежал не Нику, не грязным тарелкам, а истории. Её истории, пропущенной через призму Лиэмн.
Съёмки были не линейными. Они метались по всей Южной Калифорнии в поисках нужного света, нужной заброшенности. Однажды снимали в высохшем русле реки, другой раз — на свалке старых холодильников. Лиам требовал от неё не «игры», а состояния. Он мог часами ждать, пока на её лицо упадёт нужная тень, пока ветер не запутает её волосы именно так, как он видел в голове.
— Забудь про камеру, — твердил он. — Забудь про меня. Ты одна. Вселенная тебя выплюнула. Что ты чувствуешь?
И Эви закрывала глаза и искала это чувство внутри. Она находила его легко. Оно жило в ней, прикорнув, всегда наготове.
Однажды снимали сложную сцену: Лиэмн в пустом бассейне какого-то заброшенного особняка. Она должна была просто лежать на дне и смотреть в небо. Было холодно, бетон леденил спину. Лиам сделал двадцать дублей.
— Не то, — хмурился он. — Ты лежишь, как актриса. Лежи, как труп. Как вещь. Ты — мусор на дне высохшего моря.
Эви сжала зубы. Усталость, холод, его придирки — всё это копилось. Она сделала ещё пять дублей. Всё было «не то».
— Чёрт возьми, Эви! — впервые за всё время он повысил на неё голос. — Ты же знаешь это чувство! Когда ты никому не нужна! Когда тебя используют и выбрасывают! Вспомни!
Тишина на площадке повисла тяжёлым одеялом. Сэм и Лола переглянулись. Эви медленно поднялась с бетонного дна. Не как актриса. Как раненый зверь. Она подошла к Лиаму вплотную. Её глаза горели холодным, синим пламенем.
— Не смей, — прошипела она так тихо, что только он услышал. — Не смей говорить мне, что я помню. Ты не имеешь права. Ты видел это в своих документалках. Я жила в этом. Каждый день. Так что не учи меня, как быть выброшенной. Я эксперт.
Она повернулась и пошла прочь, к фургону, дрожа от ярости и незаметных для других слёз.
Лиам стоял, будто её слова были физическим ударом. Потом бросил: «Перерыв. Полчаса» — и сам ушёл курить в сторону каньона.
Их нашли Лола. Она принесла Эви термос с горячим чаем.
— Он не злой, детка, — сказала она, закуривая свою вечную сигарету. — Он одержимый. Видит в тебе не девушку, а... священный грааль. Это опасно. И для него, и для тебя.
— Он думает, он может копаться во мне, как в своей папке с исследованиями, — выдохнула Эви, обжигая губы чаем.
— А разве не может? — мягко спросила Лола. — Ты же сама позволила. Ты пришла к нему со всей своей правдой. А правда, она, как луковица — слоями. Самые сочные слёзы — в серединке. Он просто пытается добраться до них.
Через полчаса Лиам вернулся. Он не извинился. Он подошёл к Эви, всё ещё сидевшей на бампере фургона.
— Прошлый дубль, — сказал он. — Я посмотрел материал. Он идеален. Именно ту ярость, что была в тебе сейчас, я и ждал. Не в словах. В глазах. В готовности уйти. В готовности бороться даже тогда, когда бороться, казалось бы, не за что. Это и есть Лиэмн. Не жертва. Боец, который ещё не знает, за что ему бороться.
Он протянул руку, чтобы помочь ей спрыгнуть.
— Прости. За мой тон. Но не за требование. Я не могу требовать от тебя меньше, чем всё.
Эви посмотрела на его протянутую руку, потом в его глаза. В них не было снисхождения. Было уважение. Равное к равному. Она взяла его руку.
— Хорошо, — сказала она. — Но копаешь дальше — будь готов, что из дырки может что-то вылезти и укусить.
— Ожидаю не меньше, — парировал Лиам, и в его взгляде мелькнула та самая, редкая искра.
С этого момента что-то изменилось. Между ними протянулась невидимая нить понимания. Он больше не кричал. Он направлял. Шёпотом, намёком, взглядом. А она раскрывалась, как тот самый бутон на асфальте, показывая ему слой за слоем. Боль отца. Стыд за мать. Ярость за брата и сестёр. Одиночество в приюте. Стальную волю, которая всё это скрепляла.
По вечерам, разбирая материал в его лофте, они могли молчать часами. Или говорить обо всём на свете, кроме фильма. Он рассказывал о своих путешествиях, о брате, погибшем в Ираке, о своей вере в то, что кино должно оставлять синяки. Она говорила о сестре Агате, о герань на подоконнике, о том, как пахнет тушёная капуста в столовой приюта.
Однажды ночью, когда они в стопятый раз пересматривали сцену у мотеля, их плечи случайно соприкоснулись. И не отодвинулись. Тепло, тихое, человеческое, прошло между ними. Лиам налил ей виски, налил себе.
— За «Ржавые крылья», — сказал он, чокаясь.
— За то, чтобы они когда-нибудь взлетели, — добавила Эви.
Их взгляды встретились над краями стаканов. В воздухе повисло что-то густое, сладкое и опасное. Они оба это почувствовали. Это была не просто химия. Это было признание двух одиноких душ, нашедших друг в друге и материал, и отражение.
Но Лиам первым отвел взгляд. Он был режиссёром. Она — его музой и актрисой. Пересечь эту грань значило рискнуть всем — фильмом, их хрупким профессиональным доверием, той правдой, которую они вместе добывали.
— Завтра ранний выезд, — хрипло сказал он, вставая. — На заброшенную заправку. Нужен рассветный свет. Тебе пора отдыхать.
Эви кивнула, выпила свой виски до дна. Жжение в горле было кстати. Оно заглушало другое жжение — внутри.
Она уходила, понимая, что съёмки фильма — это только верхушка айсберга. Настоящая драма, тихая и не прописанная ни в одном сценарии, разворачивалась здесь, в этой комнате, между ними. И чем ближе они подходили к концу фильма, тем неотвратимее становилась развязка их собственной истории.