— Ты хоть понимаешь, что натворил, гнида? — Я не кричал. Голос сел, превратился в хрип. Только кулаки сжались так, что ногти вонзились в ладони. До боли.
Борис сидел напротив, вальяжно развалившись на табуретке, которая жалобно скрипела под его весом. На столе дымилась кружка с чаем. Нашего фамильного сервиза, между прочим. Тот самый чайник с синими цветочками, из которого мама нам с Володькой наливала какао перед школой. Теперь его лапал этот… этот тип.
— А что я натворил? — Борис отхлебнул громко, с причмокиванием. Взгляд у него был пустой, как у мороженой рыбы. — Чай пью. В своей квартире. Имею право.
— В своей? — Я шагнул к нему. Пол под ногой предательски скрипнул. — В своей, говоришь? Ты брата моего споил! Загнал в гроб! И теперь сидишь тут, хозяин хренов?
— Полегче, — Борис даже не дернулся. Только бровь приподнял. — Никого я не спаивал. Володя взрослый мальчик был. Сам решал, что пить и с кем. А что квартиру мне отписал — так это благодарность. За заботу. Пока ты, родной братец, нос воротил и трубку не брал.
Удар под дых. Словесный, но больно. Я застыл. В нос ударил запах этой квартиры — смесь застарелого табака, перегара и какой-то сладковатой гнили. Запах беды, которую я проглядел.
Месяц назад мы похоронили Володю. Цирроз. Сгорел за полгода, как свечка. Мать ушла еще раньше, весной. Сердце не выдержало его очередного запоя. Я тогда сказал ему: «Всё, хватит. Лечись или забудь мой номер». Он выбрал второе.
А теперь я стоял посреди кухни, где прошло наше детство, и смотрел на договор дарения. Бумага с печатью. Гербовой, чтоб её. Двухкомнатная квартира на Речном, пятьдесят квадратных метров памяти, ушла чужому дяде. Просто так. Бесплатно.
— Ты ему платил? — спросил я тихо. — Скажи честно. Мы одни. Никто не слышит.
Борис усмехнулся. Поставил кружку на стол. Громко.
— Помогал я ему. Продукты носил. Коммуналку пару раз закрыл, чтоб свет не отрубили. А он человек душевный был. Оценил.
— Оценил, — эхом повторил я. — Двушкой за пять миллионов? Щедро. У нас в роду меценатов не было.
Я подошел к окну. Стекло грязное, в разводах. На подоконнике — гора окурков в банке из-под горошка. Володькины «Прима». Он до последнего курил самую дешевую дрянь.
— Верни половину, — сказал я, не оборачиваясь. — Я не буду оспаривать. Продадим, поделим. Тебе два с половиной ляма на дороге не валяются.
Сзади скрипнула табуретка. Борис встал.
— Слушай, умник. Ты где был, когда он тут с белкой разговаривал? Где был, когда он в подъезде спал, потому что ключи потерял? Я его затаскивал. Я ему скорую вызывал. А ты? Теперь прибежал наследство делить? Нет уж. Поезд ушел. Иди в суд, если хочешь.
И я пошел.
***
Суд — это мясорубка. Медленная, ржавая, безжалостная.
Я нанял адвоката, молодого парня с горящими глазами. Он обещал разорвать этот договор в клочья. Мы собрали свидетелей. Нашли Серёгу и Пашку — местных алкашей, собутыльников брата.
— Да платил он ему! — орал Серёга в коридоре суда, дыша на меня перегаром. — Точно платил! Володька сам хвастался. Говорил: «Борька мне аванс дал, сотку косарей. Ща гульнем!».
В зале суда Серёга сдулся. Мямлил, путался в датах.
— Ну, вроде давал… А может, в долг… Не помню я, гражданин судья. Мы тогда пиво пили…
Зато Борис был великолепен. Пришел в костюме, гладко выбритый. Привел соседку, бабу Зину. Ту самую, которая мне в детстве уши драла за шум.
— Борис Игнатьевич — святой человек! — вещала она, прижимая руки к груди. — Володеньку он как сына опекал. Продукты носил сумками! А брата этого, — она ткнула в меня сухим пальцем, — я тут лет пять не видела. Бросил он семью. Бросил!
Адвокат Бориса размазал нас тонким слоем.
— Уважаемый суд, истец утверждает, что сделка притворная. Но где доказательства передачи денег? Расписки? Счета? Нет их. А воля дарителя зафиксирована нотариусом. Володя был дееспособен, на учете в ПНД не состоял. Хотел отблагодарить друга — и отблагодарил. А то, что родственникам обидно… Ну, это их проблемы. Моральные.
Решение: в иске отказать.
Я вышел из здания суда, как оплеванный. Солнце светило ярко, до рези в глазах. Люди спешили куда-то, смеялись. А у меня внутри была пустота. Черная дыра размером с двухкомнатную квартиру.
Дело ведь не в деньгах. Честно. Я зарабатываю нормально, ипотеку свою почти закрыл. Дело в другом. В том, что в этой квартире мы с Володькой строили шалаши из одеял. Там мама пекла пироги с капустой. Там отец учил нас паять.
А теперь там хозяйничает Борис. Чужой. Скользкий.
***
В маршрутке было душно. Пахло потом и дешевыми духами. Я плюхнулся на заднее сиденье, прикрыл глаза.
Рядом кто-то всхлипнул.
Я открыл один глаз. Девчонка. Совсем молодая, лет двадцать пять. Рыжая, в веснушках. Сидит, уткнулась в телефон, а по щекам слезы текут. Одна за другой. Кап-кап. На экран, на джинсы.
Я отвернулся. Своих проблем выше крыши.
Она вышла на моей остановке. Шла впереди, плечи опущены, ноги волочит. Завернула в мой двор. Подошла к моему подъезду.
— Ну и дела, — пробормотал я. — Соседка, что ли?
Она долго возилась с домофоном, руки дрожали. Я подошел, приложил свой ключ. Пискнуло.
— Проходите, — буркнул я.
Она подняла на меня глаза. Красные, опухшие. Тушь потекла, превратив её в грустного панду.
— Спасибо, — шепнула.
Мы вошли в лифт. Я нажал «4». Она замешкалась, потом нажала «3».
Лифт полз медленно, скрипел тросами.
— Тяжелый день? — спросил я. Не знаю зачем. Я вообще не люблю лезть в чужую душу. Но тут… что-то ёкнуло.
Она шмыгнула носом. Громко, по-детски.
— Жизнь тяжелая.
Лифт остановился на третьем. Двери поползли в стороны. Она шагнула было, но остановилась. Посмотрела на меня с такой тоской, что мне стало не по себе.
— Меня из дома выгнали. Прямо сейчас. Вещи за дверь выставили.
— Кто? Муж?
— Жена, — горько усмехнулась она. — Его жена. О которой я два года ни сном ни духом.
Двери начали закрываться. Я сунул ногу в проем.
— Стоп. Подожди. Рассказывай.
Мы сидели на лавочке у подъезда. Я курил, она крутила в руках пачку ментоловых тонких сигарет. Ломала их одну за другой.
Звали её Настя. История — классика жанра, хоть в сериал вставляй. Познакомилась с парнем, Максимом. Любовь-морковь, цветы, рестораны. Он сказал, что разведен. Позвал жить к себе.
— Я дура, понимаешь? — говорила она, глядя в асфальт. — Полная дура. Я свою студию в области сдала, деньги ему отдала. На ремонт. Он ныл, что в квартире всё старое, жить невозможно. Я вложилась. Кухню новую купили, технику. Пятьдесят две тысячи только за гарнитур отдала!
Она ударила кулаком по колену.
— А сегодня прихожу с работы пораньше… Открываю дверь своим ключом. А там баба какая-то. В халате. И Макс рядом стоит, глаза в пол. «Это, — говорит, — Лена. Моя супруга. Она из санатория вернулась».
— Охренеть, — только и сказал я. — И что?
— И всё. Лена эта — бой-баба. Сразу в крик. «Шлюха! Вон отсюда!». Вещи мои в мешки для мусора побросала и на площадку выкинула. Я говорю: «Отдайте технику! Я покупала!». А она: «Чеки есть? Нет? Вали, пока полицию не вызвала».
Настя закрыла лицо руками. Плечи затряслись.
— Идти мне некуда. Квартиранты в моей студии только заехали, деньги заплатили, договор на полгода. У подруг дети, мужья… Куда я с чемоданами?
Я докурил. Затоптал бычок. Злость на Макса смешалась с моей собственной злостью на Бориса. Два сапога пара. Один бабу развел, другой — алкаша.
— В суд пойдешь? — спросил я.
— Пойду! — она вскинула голову. В глазах блеснул злой огонек. — Я им это так не оставлю. Пусть деньги возвращает, гад!
— Наивная ты, Настя, — вздохнул я. — Как и я.
Я рассказал ей про Володьку. Про суд. Про договор дарения.
Она слушала внимательно, забыв про слезы.
— И что, вообще ничего нельзя сделать? — спросила она шепотом.
— Без бумажки ты букашка, — ответил я фразой, которую ненавидел. — У меня нет расписки, у тебя нет чеков и договора. Закон на их стороне. Формально.
— Но это же несправедливо! — воскликнула она.
— А кто тебе сказал, что жизнь справедлива?
Мы посидели еще немного. Стало холодать. Я предложил ей переночевать у меня на кухне, на раскладушке. Не оставлять же человека на улице. Она согласилась.
Так мы и сдружились. Два неудачника, которых жизнь макнула лицом в грязь.
***
Настин суд прошел еще быстрее моего.
Максим притащил в суд жену, которая с пеной у рта доказывала, что Настя — просто знакомая, которую они «приютили по доброте душевной». А ремонт они делали на свои сбережения.
— Чеки? — спрашивал судья, устало протирая очки. — Выписки с карты?
У Насти были только переводы Максиму на карту с пометкой «на жизнь». Никаких «на кухню» или «на ремонт».
— Это она за проживание платила! — орала жена Макса. — И за еду! Она нас объедала!
Итог: в иске отказать. Взыскать с Насти судебные издержки.
Она вернулась с суда чернее тучи. Молчала весь вечер. Я тоже не лез. Что тут скажешь? «Держись»? Тошно от этого слова.
Месяц пролетел незаметно. Настя съехала к подруге, нашла вариант. Я остался один в своей однушке.
И вот, спустя три недели, меня накрыло. Просто не мог спать. Ворочался, смотрел в потолок. Перед глазами стояло лицо Володьки. Того, прежнего. Улыбающегося, с удочкой в руках.
«Прости, брат, — думал я. — Не уберег».
Я встал, оделся. Было два часа ночи. Ноги сами понесли меня на Речной. К тому дому.
Свет в окнах не горел. Я стоял во дворе, смотрел на знакомый балкон. Там до сих пор висели старые лыжи. Борис не выбросил. Поленился.
Я поднялся на этаж. Позвонил. Долго, настойчиво.
За дверью зашуршало.
— Кто там? — голос Бориса был сонным и испуганным.
— Открывай. Разговор есть.
Щелкнул замок. Дверь приоткрылась на цепочке. В щели показался заспанный глаз Бориса.
— Ты время видел? Совсем поехал?
— Открывай, — повторил я. — Я не драться пришел. Просто спросить.
Он впустил.
Квартира изменилась еще больше. Исчез запах гнили. Пахло дешевым освежителем «Морской бриз». На стенах — новые обои, бежевые, безликие. В углу — скрученный старый ковер.
Мы прошли на кухню. Борис поставил чайник. Руки у него чуть дрожали.
— Чё надо-то? — буркнул он, не глядя на меня.
— Скажи правду, — я сел на тот же стул, что и в прошлый раз. — Суды кончились. Сроки вышли. Я ничего тебе не сделаю. Просто для себя хочу знать. Ты ведь купил квартиру?
Борис молчал. Чайник начал закипать, шуметь, набирая силу.
— Какая разница? — наконец выдавил он. — Володьки нет.
— Для меня есть разница. Был он полным идиотом, который родню кинул, или просто слабым человеком, которого купили.
Борис вздохнул. Тяжело, как будто мешок с цементом сбросил. Достал из шкафчика бутылку водки. Плеснул себе в кружку. Мне не предложил.
— Купил, — сказал он, глядя в кружку. — Формально — дарение. По факту — миллион двести.
— Миллион двести… — я покачал головой. — Цена жизни. И где они? Пропил?
— Почти всё. За две недели. Он как с цепи сорвался. Я ему говорил: «Притормози, сердце встанет». А он: «Один раз живем, Борька!».
Борис залпом выпил водку. Крякнул.
— Я ему предлагал полтора. Но он согласился на лям двести, лишь бы сразу. Наличкой.
— Значит, всё-таки деньги были… — протянул я.
Мне стало противно. Физически. Хотелось уйти, смыть с себя эту грязь. Но что-то меня удержало. Какое-то смутное воспоминание. Детское.
— Я схожу в туалет? — спросил я.
Борис махнул рукой.
— Валяй.
Я вышел в коридор. Сердце колотилось как бешеное. Я помнил.
Когда нам было по десять лет, мы с Володькой сделали тайник. В коридоре, под нижней панелью встроенного шкафа. Там была щель, которую не видно, если не знать. Мы прятали там свои сокровища: вкладыши от жвачек, рогатки, первые сигареты.
Панель была на месте. Старая, ДСПшная, закрашенная десятью слоями масляной краски.
Я оглянулся на кухню. Борис гремел посудой, наливал еще.
Я присел на корточки. Подцепил ногтями край панели. Она подалась с тихим скрипом.
Посветил телефоном в черную дыру. Паутина. Пыль. И… что-то белое. Пакет.
Рука сама потянулась туда. Пальцы нащупали плотный полиэтилен. Я вытащил сверток.
Это был обычный пакет-майка, завязанный на узел. Тяжелый.
Я развязал узел.
Деньги. Пачки пятитысячных купюр. Небрежно стянутые резинками.
Меня бросило в жар. Потом в холод.
Володька не пропил их. Не успел? Или… спрятал?
Я сунул пакет за пазуху, под куртку. Прижал локтем. Сердце готово было проломить ребра.
Вернул панель на место. Встал. Ноги ватные.
Вернулся на кухню. Борис сидел, уставившись в одну точку.
— Ну, я пошел, — сказал я. Голос дрогнул, но Борис не заметил.
— Иди, — махнул он. — И не приходи больше. Тошно мне.
Я вылетел из подъезда пулей. Бежал до остановки, оглядываясь. Мне казалось, сейчас он высунется из окна, закричит: «Вор! Отдай!».
Но двор был тих.
Дома я вывалил деньги на стол. Пересчитал.
Миллион сто пятьдесят тысяч.
Не хватало полтинника. Того самого, который он «прогулял».
Я сидел и смотрел на эти пачки. Грязные, пахнущие подвалом деньги. Цена квартиры. Цена брата.
Почему он их спрятал? Для кого? Может, понял, что умирает? Может, хотел оставить мне, но не успел сказать? Или просто по пьяни сунул в наш детский тайник, потому что это было единственное безопасное место в его воспаленном мозгу?
Я никогда не узнаю.
***
Прошло полгода.
Настю я встретил случайно, в торговом центре. Она шла под руку с каким-то парнем. Высокий, очки, вид интеллигентный. Она смеялась. Живая. Настоящая.
Увидела меня, замерла на секунду. Потом кивнула и улыбнулась. Тепло так.
Я кивнул в ответ. Не стал подходить. Зачем ворошить прошлое? У неё новая жизнь. Пусть всё будет хорошо.
Борис сдает квартиру каким-то студентам. Я видел объявление на Циане. «Уютная двушка, после косметического ремонта». Тридцать тысяч плюс счетчики. Бизнесмен хренов.
А деньги…
Я долго не знал, что с ними делать. Они жгли руки. Казались проклятыми.
Потом решился. Половину перевел в фонд помощи людям с заболеваниями печени. Анонимно. Пусть хоть кому-то этот «циррозный миллион» жизнь спасет.
На вторую половину заказал памятник. Хороший. Черный гранит. На камне — портрет Володьки. Молодого, веселого. Еще до всей этой дряни.
И надпись: «Прости, что не поняли друг друга».
Я прихожу туда по воскресеньям. Курю, сидя на оградке. Рассказываю ему новости.
— Знаешь, Вовка, — говорю я тишине. — Ты ведь всех нас переиграл. И Бориса этого ушлого, и меня, правильного. Ты ушел, а нам оставил ребус.
Ветер шевелит венки. Кажется, что он усмехается с портрета.
— Ну и дела, — бормочу я, туша сигарету о подошву. — Ну и дела, брат.
Борис живет в уверенности, что он победитель. Он отжал хату за бесценок. Но он живет в пустых стенах, где каждый угол помнит чужое детство. А главный куш — он прошел мимо него. Лежал в метре от его ног, пока он пил свой ворованный чай.
Есть в этом какая-то высшая справедливость. Кривая, косая, но справедливость.
Я выхожу с кладбища. Солнце светит, птицы орут. Жизнь продолжается.
И я иду дальше. С легким сердцем. Потому что теперь я точно знаю: брат меня не предал. Он просто играл в прятки.
И я его нашел.
