Кровь была повсюду. Не просто пятно — целое озеро на светлом велюре, который они с Мариной чистили в прошлые выходные дешевой пеной из 'Светофора'. Теперь эта пена казалась такой далекой, из другой жизни.
Марина выла. Тихо, сквозь стиснутые зубы, но этот звук пробирал до костей, страшнее сирены.
Я вдавил педаль газа в пол. Старенькая 'девятка' взвыла раненым зверем, стрелка спидометра дернулась к сотне. Руки тряслись. Не от скорости. От страха. И от водки, которая плескалась в желудке, требуя выхода.
— Сережа... — простонала она, хватаясь за живот. — Больно... Как же больно...
— Терпи, маленькая. Терпи. Мы уже почти...
Я врал. До города было еще километров десять. Разбитый асфальт кидал машину из стороны в сторону, подвеска стучала, как отбойный молоток.
'Только бы успеть. Только бы не опоздать'.
В зеркале заднего вида мелькнуло лицо. Бледное, с каплями пота на лбу. Мое лицо. Глаза шальные, красные.
Господи, какой же я идиот.
Час назад все было иначе. Солнце, дача, шашлыки. Теща, Галина Петровна, нарезала огурцы, поджав губы, как всегда недовольная зятем.
— Опять пьешь? — процедила она, глядя на запотевшую бутылку 'Столичной'.
— Выходной же, мам, — я улыбнулся, стараясь не реагировать. — Имею право.
— Право он имеет... — буркнула она. — Лучше бы забор доделал.
Я махнул рукой. Выпил. Раз, другой. Хорошо пошла.
А потом — крик. Страшный, нечеловеческий.
Марина пошла в сарай за банками. Старая лестница. Гнилая ступенька.
Я нашел ее на полу. Она держалась за живот и смотрела на меня огромными, полными ужаса глазами. А под ней расплывалась красная лужа.
Скорая? 'Машина на вызове, ждите час, не меньше'. Час! У нее кровотечение, восьмой месяц!
Я схватил ключи.
— Ты куда?! — взвизгнула теща. — Ты же пьяный!
— А у тебя права есть?! — рявкнул я. — Или у нее?!
Я указал на Марину, которую уже колотило в ознобе.
Галина Петровна замолчала, поджав губы в тонкую нитку. В ее глазах я не увидел страха за дочь. Только холодное, расчетливое презрение.
Мы вылетели на трассу.
Машину швыряло. Я вцепился в руль так, что костяшки побелели.
Впереди показался пост ДПС.
'Только не это. Пожалуйста, только не это'.
Инспектор, молодой парень с пухлым лицом, лениво махнул жезлом.
Тормозить?
Если остановлюсь — это конец. Запах перегара не скроешь. Проверка, протокол, освидетельствование. Час времени. Минимум.
Марина снова застонала, запрокинув голову.
'Плевать'.
Я нажал на газ.
Инспектор дернулся, что-то крикнул. В зеркале я увидел, как он бежит к патрульной машине.
Сирена взвыла почти сразу.
— Сережа, что ты делаешь? — прошептала Марина.
— Спасаю нас, — выдохнул я.
Мигалки в зеркале приближались. 'Приора' ДПС была новее и мощнее моей развалюхи.
Я вилял, подрезал встречных, проскакивал на красный. В голове билась одна мысль: довезти. Сдать врачам. А там — хоть расстрел.
Больничные ворота. Я влетел на территорию, едва не снеся шлагбаум. Выскочил из машины, подхватил Марину на руки.
Она была легкой. Пугающе легкой.
— Врача! Срочно!
Санитары подбежали, переложили ее на каталку.
— Кровотечение! Беременность тридцать две недели!
Двери приемного покоя захлопнулись.
Я остался стоять на крыльце, глядя на свои руки. Они были в крови. В ее крови.
Сзади взвизгнули тормоза.
— На землю! Руки за голову!
Я медленно повернулся. Двое полицейских целились в меня из табельного.
— Ребят, — хрипло сказал я. — У меня жена... Рожает...
Удар под дых выбил воздух. Меня швырнули на асфальт, лицом в пыль. Наручники щелкнули, врезаясь в запястья.
— Поговори мне еще, гонщик, — прошипел тот самый пухлый инспектор, наваливаясь коленом мне на спину. — Чуть людей не угробил.
***
Камера пахла хлоркой и застарелым потом.
Я сидел на нарах, обхватив голову руками. Голова раскалывалась. Похмелье накрыло тяжелой, липкой волной.
Десять суток. Судья даже слушать не стала про роды и спасение жизни.
— Состояние алкогольного опьянения является отягчающим обстоятельством, — отчеканила она, глядя поверх очков. — Вы создали смертельную угрозу для участников движения. И для своей супруги тоже.
Штраф тридцать тысяч. Лишение прав на полтора года. И арест.
Но это все ерунда. Главное — Марина.
Врач сказал коротко: 'Кесарево. Мальчик. Живой, но слабый. В реанимации'.
Живой. Сын.
Я заплакал. Тихо, по-мужски, размазывая слезы грязными руками по щекам.
Десять дней тянулись как десять лет. Сокамерники — мелкие воришки и дебоширы — меня не трогали. Видели, что человеку и так тошно.
Когда я вышел, первым делом помчался в больницу.
Марина лежала в палате, бледная, похудевшая. Рядом, в кювезе, пищал маленький сверток.
— Сережа... — она улыбнулась слабо, одними губами.
Я упал на колени перед кроватью.
— Прости меня. Прости, дурака.
Она погладила меня по голове. Рука была холодной.
— Ты нас спас. Если бы не ты...
В палату вошла Галина Петровна. Увидев меня, она скривилась, будто лимон съела.
— Явился? Герой-любовник.
— Мама, не надо, — тихо попросила Марина.
— Что 'не надо'? — взвилась теща. — Опозорил на весь город! Пьяный за рулем! Уголовник!
— Я не уголовник, — сказал я, поднимаясь. — Я сына спасал.
— Спасатель, — фыркнула она. — Штраф-то оплатил? Приставы уже звонили.
— Оплачу. Найду деньги и оплачу.
Денег не было. От слова совсем. Все ушло на лекарства, памперсы, смеси. Артему — так мы назвали сына — нужны были массажи, специальные врачи.
Я пахал как проклятый. Грузчиком, таксистом (на чужой машине, без оформления), разнорабочим. Спал по три часа.
Через месяц пришло письмо от приставов. Исполнительное производство.
Я собрал последние крохи. Занял у друзей, у знакомых. Набрал тридцать тысяч.
— Галина Петровна, — я протянул ей конверт. — Вы же завтра в сберкассу идете за пенсией? Оплатите мой штраф, пожалуйста. Я на смену не успеваю, там аврал.
Она посмотрела на деньги. Взгляд стал странным. Цепким.
— Ладно, — буркнула она, пряча конверт в карман халата. — Оплачу. Чтобы духу твоего в базе должников не было. А то позоришь семью.
— Спасибо, — я выдохнул.
Гора с плеч. Теперь можно жить спокойно. Ждать, когда срок лишения выйдет.
***
Прошло полгода.
Артем подрос, окреп. Марина расцвела, вернулся румянец. Мы даже начали понемногу делать ремонт в квартире.
Казалось, жизнь налаживается.
Гром грянул в среду.
Я возвращался с работы. Уставший, грязный, но довольный — получил премию.
У подъезда стояла патрульная машина.
— Колесников Сергей Андреевич?
— Да...
— Пройдемте.
— За что?
— Уклонение от исполнения административного наказания. Статья 20.25 КоАП.
— Какое уклонение?! — я опешил. — Я же все оплатил! Полгода назад!
— В базе данных оплаты нет. Штраф просрочен. Сумма удвоена. Плюс арест до пятнадцати суток.
В отделении мне показали распечатку. Долг висел. Красным. Жирным.
— Это ошибка! — орал я. — Я теще деньги давал! Она оплатила! У нее квитанция должна быть!
Позвонили Марине. Она передала трубку матери.
— Алло? — голос тещи был спокойным. Ледяным.
— Галина Петровна! Где квитанция?! Меня менты прессуют! Вы же оплатили штраф?!
Пауза. Длинная, тягучая.
— Ничего я не оплачивала.
— Что?.. — я осел на стул. — Как... А деньги? Тридцать тысяч?
— А деньги я на Артемку потратила. Ему нужнее, чем государству. А ты, алкаш, посидишь еще, подумаешь. Может, ума наберешься. И от дочери моей отстанешь.
— Вы что несете?! — заорал я так, что дежурный дернулся. — Вы меня подставили?! Специально?!
— Специально, Сережа, специально. Не пара ты ей. Голодранец. Всю жизнь ей испортил. Пусть она увидит, какой ты есть. Зэк и должник.
Гудки.
Я смотрел на телефон, как на ядовитую змею.
'Не пара'. 'Голодранец'.
Она забрала деньги. Мои деньги. Которые я кровью и потом зарабатывал, разгружая вагоны по ночам. И пустила их... Куда? На Артемку? Или себе на новую шубу?
А меня — в тюрьму.
Снова суд. Снова та же судья.
— Гражданин Колесников, вы злостный неплательщик.
— Ваша честь! Меня обманули! Теща деньги украла!
Судья поморщилась.
— Это ваши семейные дела. Факта оплаты нет. Пять суток ареста. И штраф теперь — шестьдесят тысяч.
Пять суток.
Я сидел в камере и смотрел в стену. Злости не было. Была пустота. И холод.
Выйдя, я не пошел домой. Пошел к другу, Лехе.
— Налей, — сказал я с порога.
Леха молча поставил бутылку.
Я пил и думал.
Марина не знала. Она думала, я просто забыл оплатить. Мать ей наверняка наплела с три короба. 'Он пропил, он потерял'.
А если расскажу? Поверит?
Мать для нее — святое. Она же помогает, сидит с внуком. А я кто? Муж-неудачник.
Я вернулся домой поздно ночью.
Марина не спала. Сидела на кухне, плакала.
— Где ты был? Мама сказала...
— Что мама сказала? — тихо спросил я.
— Что ты опять пил. Что деньги проиграл в карты. Сережа, скажи, что это неправда!
Я посмотрел на нее. На любимое лицо, искаженное болью.
Сказать правду? Разрушить ее мир? Поссорить с матерью навсегда?
Галина Петровна вышла из спальни. В ночной рубашке, с бигуди на голове. Смотрела на меня с вызовом. Торжествующе.
'Ну давай, — говорил ее взгляд. — Рассказывай. Кто тебе поверит, алкашу?'
Я сжал кулаки. Так сильно, что ногти впились в ладони до крови.
— Марин... — начал я.
— Молчи! — крикнула она. — Я не хочу ничего слышать! Как ты мог?! Мы же доверяли тебе!
— Доверяли? — усмехнулся я. Горько.
Я подошел к теще вплотную. Она даже не моргнула. Кремень баба.
— Верните деньги, — прошептал я ей на ухо. — Или я заявление напишу. О краже.
— Пиши, — так же тихо ответила она. — Докажи, что давал. Расписка есть? Нет? Ну и гуляй, Вася. А Марине я скажу, что ты меня ударил. Пьяный.
Она улыбнулась.
Это был мат. Шах и мат.
Я отшатнулся.
— Уходи, — сказала Марина. — Уходи, Сережа. Я не могу так больше.
Я посмотрел на сына. Он спал в кроватке, раскинув ручки. Мой сын. Моя копия.
Если я сейчас уйду — я потеряю их. Навсегда.
Если останусь и начну войну с тещей — превращу их жизнь в ад.
— Ладно, — сказал я. — Ладно.
Я развернулся и вышел в ночь.
***
Прошло два месяца.
Я жил в бытовке на стройке. Работал. Не пил. Каждую копейку откладывал.
Шестьдесят тысяч. Плюс исполнительский сбор.
Я собрал эту сумму. Сам. Без помощи.
Оплатил через банк. Получил квитанцию с синей печатью. Заламинировал ее.
Пришел к ним в воскресенье.
Дверь открыла Галина Петровна. Увидев меня, она попыталась захлопнуть дверь, но я подставил ногу. Ботинок 43-го размера — надежный стопор.
— Марина! — крикнул я.
Жена вышла в коридор. С Артемом на руках.
— Зачем ты пришел?
Я молча протянул ей квитанцию. И распечатку детализации звонков за тот день, когда якобы 'проиграл деньги'.
— Смотри, — сказал я. — Вот оплата штрафа. Сегодняшняя. А вот — звонок твоей матери в тот день. Пять минут мы говорили, когда я просил ее оплатить.
— И что? — Марина нахмурилась.
— А то, — я достал диктофон. Старенький, кассетный. Леха дал.
Нажал кнопку.
Сквозь шипение раздался голос тещи: '...Специально, Сережа, специально. Не пара ты ей... А деньги я на Артемку потратила...'
Тишина в коридоре стала звенящей.
Галина Петровна побледнела. Краска сползла с ее лица, как штукатурка.
— Это... Это монтаж! — взвизгнула она. — Он подделал!
Марина медленно подняла глаза на мать.
— Мама?
— Доченька, не слушай его! Он же пьяница! Он хочет нас поссорить!
— Мама, — голос Марины дрогнул. — Ты правда... забрала деньги? И отправила его в тюрьму?
Теща молчала. Бегала глазами.
— Я для тебя старалась! — выпалила она наконец. — Он тебя не достоин! Посмотри на него! Грязь под ногтями! Нищеброд! А у нас с тобой...
Марина перевела взгляд на меня. На мои руки, сбитые в кровь на стройке. На мою дешевую куртку. На мои глаза.
В них не было злости. Только усталость. И любовь.
Она подошла ко мне. Переложила Артема мне на руки. Сын закряхтел, открыл глаза и, увидев меня, беззубо улыбнулся.
— Привет, боец, — шепнул я.
Марина повернулась к матери.
— Уходи, — тихо сказала она.
— Что? — теща задохнулась. — Ты выгоняешь родную мать?! Ради этого... этого?!
— Уходи, мама. Сейчас же. Отдай ключи.
Галина Петровна швырнула ключи на пол. Звякнуло громко, как выстрел.
— Ну и оставайтесь! В нищете! Гнить будете в этой хрущевке! Ноги моей здесь больше не будет!
Дверь хлопнула.
Мы остались одни. Я, Марина и Артем.
— Прости меня, — прошептала она, уткнувшись мне в плечо.
— И ты меня, — я обнял их обоих. Крепко. Так, что ребра затрещали.
Мы стояли в коридоре, в старой квартире с ободранными обоями. У меня висел долг за квартиру, и в кармане было сто рублей до зарплаты. Я был без прав еще год.
Но я был счастлив.
Потому что иногда, чтобы победить закон подлости, нужно просто перестать быть жертвой. И включить диктофон.
Ну и дела, подумал я. Вот так поворот.
А пена для чистки салона так и осталась в багажнике. Кровь с сиденья я так и не отмыл до конца. Пришлось чехлы купить. Дешевые, китайские. Но это ничего. Главное — ехать можно.
Правда, пока только на пассажирском.
