Я швырнула трубку на стол так сильно, что экран жалобно звякнул. Экран погас. А я стояла посреди кухни, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри закипает что-то темное, тягучее, похожее на гудрон. Злость. Нет, не злость — ярость. Бессильная, холодная ярость, от которой сводит скулы.
В ушах всё ещё звучал равнодушный голос сотрудницы банка: 'Кредитная карта была обналичена 14 февраля в 18:05. Сумма — сто тысяч рублей. С учетом просрочки, штрафов за неуплату и процентов за снятие наличных, ваша задолженность составляет сто тридцать восемь тысяч рублей'.
Сто тридцать восемь тысяч.
14 февраля. В 18:05.
Мама умерла в тот день. Врач скорой констатировал смерть в 18:25. Значит, когда её сердце остановилось или вот-вот собиралось остановиться, кто-то спокойно стоял у банкомата и снимал деньги. Её деньги. С её карты.
Я подошла к окну. Март. Слякоть. Серый двор, забитый машинами. Грязно-белый снег, похожий на старую вату, разбросанную вдоль бордюров. А в голове — одна мысль: как же так вышло?
Три недели назад мы похоронили маму. Тихо, скромно. Пришли соседки, пара бывших коллег с завода, я с сыном и... он. Константин. Её 'поздняя любовь', как она его называла. Ему пятьдесят два, ей было семьдесят два. Двадцать лет разницы.
'Ленка, ты не понимаешь, он меня живой чувствовать заставляет!' — говорила она мне год назад, когда я впервые увидела его в её квартире.
Он сидел на кухне в майке-алкоголичке, ел мамин борщ и улыбался так, будто выиграл в лотерею. Администратор в театре. Зарплата — копейки, зато 'интеллигентная работа'. Жил у неё. Ел за её счёт. А я молчала. Думала: ну и ладно, пусть живёт, хоть кому-то мама не будет одна. Я же на другом конце города, работа, отчёты, сын-подросток, вечный цейтнот.
И вот теперь — звонок из банка.
Мама ненавидела банки. Лютой ненавистью, ещё с девяностых, когда сгорели все её накопления 'на книжке'. Она хранила деньги дома, в старой жестяной коробке из-под печенья, той самой, с выцветшими розами на крышке. Даже пенсию снимала в день начисления — всю, до копейки, и несла домой.
И тут вдруг кредитка?
Я схватила пальто. Руки дрожали, пуговицы не слушались. Вызвала такси.
В банке было душно. Пахло дешевым кофе и нагретым пластиком. Девушка-операционист, молоденькая, с идеальным маникюром, смотрела на меня с вежливым сочувствием.
— Тамара Ивановна никогда к нам не обращалась за кредитом, — сказала она, постукивая ноготками по клавиатуре. — Но карта была выпущена три года назад, по акции 'Почётный клиент'. Ей просто прислали её по почте. Она её активировала, но не пользовалась. До 14 февраля.
— Она не могла её активировать, — сказала я глухо. — Она даже смс читать не умела. У неё кнопочный телефон был.
— Активация прошла через мобильное приложение. С номера, привязанного к карте.
Мобильное приложение. У мамы. Которая пульт от телевизора путала с калькулятором.
— Кто снимал деньги? — спросила я.
— Этого мы сказать не можем. Операция была проведена с вводом пин-кода. Банкомат на улице Тихвинской, дом 20.
Тихвинская, 20. Это же рядом с маминым домом. Две остановки. Или двадцать минут пешком.
Я вышла на улицу. Ветер швырнул в лицо горсть мокрого снега. Достала телефон, набрала Константина.
Гудки шли долго. Один, два, три... Наконец, он ответил. Голос сонный, ленивый.
— Алло?
— Костя, привет. Это Лена.
— А, Лена... Привет. Что-то случилось? — в голосе ни тревоги, ни интереса.
— Случилось. Мне тут из банка звонят. Говорят, мама кредит взяла. Сто тысяч. И сняла их 14 февраля. В день смерти.
Тишина. Только дыхание в трубке. Тяжелое, сиплое.
— Ну... не знаю. Может, и сняла.
— Костя, не валяй дурака. Во сколько ты вызвал скорую?
— Лен, мы же говорили. В половине седьмого. Я пришел с работы, а Тома...
— Во сколько ты пришел?
— В шесть двадцать. Ну, плюс-минус.
— Деньги сняли в 18:05. На Тихвинской.
— И что?
— А то, Костя. Мама с её ногами до туалета с палочкой ходила. А до Тихвинской — два километра. Ты хочешь сказать, она туда сбегала, сняла деньги и вернулась умирать?
— Она... она с утра говорила, что ей лучше! — голос Константина вдруг стал визгливым, нервным. — Говорила: 'Костя, я сегодня как девочка, ничего не болит!' Может, она решила прогуляться? Откуда я знаю?!
— Прогуляться? В метель? С артритом третьей степени?
— Да что ты ко мне прицепилась?! — заорал он. — Я мужик, я на работе был! Откуда я знаю, где она шлялась?! Может, она тебе подарок хотела сделать! Или себе! Она про Париж говорила! Мечтала!
— Какой к чёрту Париж?! — я тоже сорвалась на крик. Люди на остановке обернулись. — Она мечтала до весны дожить!
Он бросил трубку.
Я стояла посреди улицы, и меня трясло. Париж. Он сказал про Париж. Какая чушь. Мама последний раз была дальше дачи в 1988 году, в санатории в Анапе.
Я поехала в полицию.
Участковый, молодой парень с уставшими глазами, слушал меня вполуха, перебирая бумаги.
— Гражданочка, ну что вы хотите? Пин-код введен верно? Верно. Карта её? Её. Значит, сама сняла.
— Она не могла! Посмотрите медицинскую карту! — я вывалила на стол ксерокопии справок. — 'Двигательная активность резко ограничена'. Она с ходунками по квартире передвигалась последнюю неделю!
— Ну, бывает, — он пожал плечами. — Адреналин, знаете ли. Перед смертью часто бывает улучшение. Феномен такой.
— Феномен?! — я задохнулась от возмущения. — Вы издеваетесь? Проверьте камеры!
— Камеры хранятся тридцать дней. Сегодня какое? Девятое марта. Успеваем, но... оснований нет. Уголовное дело не возбуждено.
— Так возбудите! Это кража! Мошенничество!
— Заявление пишите. Будем рассматривать. Десять дней.
Я написала. Расписала всё по минутам. Приложила справки. И пошла домой. Точнее, в мамину квартиру.
Ключ повернулся в замке с трудом. Константин съехал сразу после похорон. Забрал свои вещи, телевизор (который, кстати, я маме дарила) и... кажется, всё.
В квартире пахло пылью и корвалолом. Этот запах въелся в обои, в шторы, в старый паркет. Я прошла на кухню. На столе стояла та самая жестяная коробка из-под печенья. Пустая.
Я села на табуретку и открыла крышку. Внутри — только крошки и пара старых пуговиц. Мама всегда прятала деньги под газетку на дне. Я подняла газетку.
Пусто.
Хотя нет. Что это?
В уголке, под загнутым краем пожелтевшей бумаги, что-то белело. Маленький клочок. Я подцепила его ногтем.
Это был чек. Смятый, затертый, но читаемый.
'Магазин Красное и Белое. 14.02. 17:48'.
Две бутылки коньяка 'Арарат'. Шоколад. И сигареты.
Мама не пила коньяк. И не курила.
Значит, в 17:48 кто-то купил коньяк по маминой карте? Нет, на чеке написано 'Наличные'.
Я перевернула чек. На обороте карандашом, маминым дрожащим почерком, было написано: 'Косте на праздник. 5000'.
Меня словно током ударило.
Она дала ему пять тысяч. На праздник. На 14 февраля. Из своих похоронных, которые хранила в этой банке.
Значит, он был здесь. В пять вечера. До того, как 'пришел с работы'.
Я выскочила из квартиры. Мне нужно было проверить время.
От маминого дома до магазина 'Красное и Белое' — пять минут ходьбы. От магазина до банкомата на Тихвинской — еще десять.
Считаем.
17:48 — покупка в магазине.
18:05 — снятие денег в банкомате.
Разница — 17 минут. Идеально ложится в маршрут пешехода. Здорового пешехода.
Я вернулась к участковому. Влетела в кабинет без стука.
— Вот! — я сунула ему под нос чек. — Это он покупал! На мамины деньги! В 17:48! А мне сказал, что пришел с работы только в 18:20! Он врал! Он был в районе за час до вызова скорой!
Участковый посмотрел на чек, потом на меня. Вздохнул.
— И что? Ну, купил мужик коньяк. Имеет право. Праздник же.
— Он соврал про алиби! Он сказал, что был на работе! А сам гулял здесь, рядом с домом!
— Гражданочка, ложь — это не преступление. Может, он хотел сюрприз сделать, зашел в магазин, а потом домой пошел.
— А потом пошел к банкомату и снял деньги с её карты!
— Не доказано. На чеке фамилии нет.
— Запросите камеры в магазине! Там время точное!
— Заявление дополните. Проверим.
Я вышла из полиции, чувствуя, как слезы душат горло. Они ничего не сделают. Им всё равно. Для них это 'висяк', бытовуха. Померла бабка, сожитель снял деньги — эка невидаль.
Но я не сдамся.
Я нашла частного детектива. Бывший опер, хмурый мужик с лицом бульдога. Взял с меня двадцать тысяч за 'пробивку'.
Через три дня он позвонил.
— Встретимся в кафе на Ленина. Есть новости.
Я летела туда как на крыльях. Неужели?
Детектив положил на стол планшет.
— Смотри. Это запись с камеры банкомата на Тихвинской.
Я впилась глазами в экран. Черно-белая картинка, зернистая. 18:05. К банкомату подходит фигура в темной куртке с капюшоном. Лица не видно.
— Это он? — спросила я шепотом.
— Похож. Рост, комплекция. Куртка такая же, как на фото, что ты дала. Но лица нет. Капюшон глубокий.
— И что теперь?
— Смотри дальше.
Мужик на видео вставляет карту, вводит пин-код. Забирает деньги. Пачку пятитысячных купюр. Засовывает в карман. И тут...
Он достает из другого кармана телефон. И что-то делает. Секунд пять. Потом уходит.
— Что он сделал? — не поняла я.
— Он выбросил чек, — усмехнулся детектив. — Видишь? Вон, рука дернулась к урне.
— И что? Чека там уже нет, месяц прошел.
— Чека нет. А вот детализация звонков есть. Я пробил его номер. В 18:06, ровно через минуту после снятия денег, с его номера был звонок. Знаешь куда?
— Куда?
— В службу такси. Он вызвал машину к банкомату. И поехал... угадай куда?
— Домой?
— Нет. В сауну 'Лагуна'. На другом конце города.
Я замерла.
— В сауну? А как же... он же сказал, что пришел домой и нашел маму...
— Он приехал домой в 18:40. На том же такси. Таксист подтвердил. Он ждал его у сауны полчаса, тот забрал оттуда какую-то бабу, отвез её домой, а потом поехал к твоей маме.
Пазл сложился.
Он не просто снял деньги. Он снял их, чтобы поехать развлекаться. Пока мама умирала.
Он знал, что она умирает. Скорее всего, ей стало плохо ещё днем. Она позвонила ему (я проверила, был звонок в 16:30). Попросила приехать. Он приехал. Взял деньги 'на лекарства' или просто украл карту. Ушел. Снял всё подчистую. И поехал к шлюхам.
А потом вернулся, чтобы 'обнаружить тело' и вызвать скорую.
Меня затошнило. Прямо там, в кафе. Я выбежала в туалет, умылась ледяной водой. Из зеркала на меня смотрела женщина с черными кругами под глазами и перекошенным ртом.
— Тварь, — прошептала я. — Какая же тварь.
Мы пошли в суд.
Я наняла адвоката. Дорогого, зубастого. Деньги взяла в долг у подруги. Я должна была его уничтожить. Дело принципа.
На суде Константин вел себя нагло. Пришел в новом костюме. Видимо, на мамины деньги купил.
— Я не брал карту! — кричал он. — Тамара сама мне её дала! Сказала: 'Купи себе что-нибудь, Костенька, ты же так устаешь!'. Она меня любила!
— Она умирала! — я вскочила с места. — А ты в сауне развлекался!
— Это клевета! Я был на работе!
Судья, строгая женщина в очках, постучала молотком.
— Тишина в зале. Истец, у вас есть доказательства, что карта была изъята против воли умершей?
— Ваша честь! — вступил мой адвокат. — У нас есть биллинг телефона ответчика. Он находился у банкомата в момент снятия средств. У нас есть показания таксиста, который вез его от банкомата в сауну. И у нас есть медицинское заключение: Тамара Ивановна физически не могла пройти это расстояние.
— Но она могла дать ему карту добровольно, — возразил адвокат Константина. — Пин-код он знал. Значит, доверила.
— Доверила снять всё под ноль и оставить её умирать одну? — спросила я.
Суд длился три месяца. Изматывающе, долго. Константин приводил каких-то свидетелей — друзей-алкоголиков, которые подтверждали, что 'Томка была щедрая душа'.
Но в итоге судья вынесла решение.
Иск удовлетворить частично. Признать снятие средств неосновательным обогащением. Обязать гражданина К. вернуть 138 тысяч рублей.
Я выиграла.
Но радости не было. Была пустота.
Я вышла из здания суда. Солнце слепило глаза. Июнь. Во дворе цвела сирень. Мама любила сирень.
Константин стоял у ворот, курил. Увидел меня, сплюнул.
— Ну что, довольна? — спросил он зло. — Отсудила копейки? Я тебе по тысяче в месяц платить буду. Всю жизнь. Хрен ты что получишь сразу. Я официально безработный.
— Мне не нужны твои деньги, — сказала я тихо. — Мне нужно было, чтобы все знали, кто ты есть.
— Да всем плевать! — рассмеялся он. — Бабки сдохла, а мне жить надо. Подумаешь, сто штук. Она бы мне их и так отдала, если б жива была. Она ж дура была старая, влюбилась как кошка.
У меня потемнело в глазах.
Я хотела ударить его. Расцарапать эту самодовольную рожу. Но сдержалась.
Вместо этого я достала телефон.
— Знаешь, Костя, — сказала я, глядя ему в глаза. — А ведь я не одна пришла.
Я кивнула в сторону парковки. Там, прислонившись к машине, стояла женщина. Полная, в ярком платье, лет шестидесяти. Она смотрела на нас во все глаза.
Это была Лидия Петровна. Его новая 'пассия'. Я нашла её через соцсети неделю назад. Увидела фото, где он обнимает её на фоне того же театра.
Константин побледнел.
— Ты... ты что ей наговорила?
— Я? Ничего. Я просто отправила ей ссылку на сайт суда. И видео с банкомата. И копию решения.
Он дернулся к ней, но она выставила руку вперед.
— Не подходи, — крикнула она. Голос у неё был звонкий, командный. — Альфонс чертов! Я всё знаю! И про кредит, и про сауну! Думал, я такая же дура, как бедная Тамара?
— Лида, это ошибка! Она всё врет!
— Пошел вон! — она швырнула в него пакетом. Из пакета посыпались его вещи: рубашки, носки, зубная щетка. — Чтоб духу твоего не было! Я уже замки сменила!
Вокруг начали собираться люди. Кто-то достал телефон, начал снимать.
Константин стоял посреди тротуара, в своих новых туфлях, среди разбросанных носков, красный как рак. Он переводил взгляд с меня на Лидию, потом на зевак.
— Суки... — прошипел он. — Какие же вы суки...
Он начал суетливо собирать вещи, запихивая их в пакет. Руки у него тряслись.
Я подошла к Лидии Петровне.
— Спасибо, — сказала я.
— Тебе спасибо, деточка, — она вздохнула, поправляя прическу. — Если бы не ты, он бы и меня обобрал. У меня тоже гробовые отложены. И квартирка побольше твоей маминой будет. Вовремя ты.
Я посмотрела на Константина. Он, сгорбившись, уходил прочь, волоча пакет по асфальту. Жалкий, побитый пёс.
Справедливость? Может быть. Деньги он мне вряд ли вернет. Но сегодня он не будет спать в теплой постели. И завтра не будет искать новую жертву. По крайней мере, не в этом районе. Славу я ему обеспечила — видео с 'изгнанием альфонса' уже вечером будет во всех местных пабликах.
Я подняла голову. В небе, высоком и синем, плыли облака.
— Прости меня, мама, — прошептала я. — Что не уберегла. Но в обиду я тебя больше не дам.
Ветер качнул ветку сирени. Мне показалось, или она кивнула?
Ну и дела. Жизнь, она такая. Бьёт больно, но сдачи давать надо. Обязательно надо. Иначе сожрут.
Я пошла к метро. Дышалось легко. Впервые за три месяца. Дыра в груди, там, где была ярость, начала затягиваться. Остался только шрам. Но шрамы, говорят, украшают. Или просто напоминают, что мы выжили.
А долг... долг я выплачу. Сама. Зато совесть чиста. И память мамина — тоже.
