Иван Семёнович стоял у проходной завода «Метиз» двадцать лет. Казалось, он не просто охранял вход, а сросся с бетонным корпусом контрольно-пропускного пункта, стал его неотъемлемой частью, как ржавые петли на тяжелой железной двери.
Рабочие его не любили и за глаза его звали не иначе как «Цербер» или «Мордоворот». Виной тому была не просто приверженность Ивана Семёновича к правилам, а некая особая, почти маниакальная принципиальность. Он не просто проверял пропуска — он изучал лица, вглядывался в глаза, будто выискивая в них тень преступного умысла. И часто находил.
Первая категория его «клиентов» — выпившие. Завод был большой, работа тяжелая, и некоторые считали, что стопка в обеденный перерыв или после смены — святое дело. Но Иван Семёнович был непреклонен. Он чуял алкоголь за версту, даже если рабочий тщательно жевал лавровый лист или кофейные зерна. Подозреваемого он отводил в боковую комнатку, заставлял дуть в одноразовый трубочный алкотестер, купленный по его личной поосьбе, и при малейшем намеке на превышение нормы вызывал начальство из цеха и начкара. Не было для него смягчающих обстоятельств — ни стаж, ни ударные показатели, ни семейные проблемы. Правила есть правила.
Вторая категория — воришки. Завод выпускал хорошие инструменты, крепеж, запчасти. Мелочь, но полезная в хозяйстве. Иван Семёнович изучил все возможные способы утащить «на волю» пару сверл, моток проволоки, горсть гаек. Он следил за неестественными выпуклостями в куртках, прислушивался к подозрительному лязгу в сумках, замечал нервные движения. И ловил. С особым, леденящим душу удовлетворением.
Однажды он поймал слесаря Петрова, ветерана завода, с тремя латунными фитингами в подкладке варежки. У Петрова жена болела, нужны были деньги на лекарства, а фитинги он брал, чтобы починить соседке батарею, которая протекала и грозила затопить его же квартиру снизу. Объяснения Петрова, его униженные, полные отчаяния глаза ничуть не тронули Ивана Семёновича. Он заполнил акт о хищении социалистической собственности. Петрова уволили, лишили премии. Через месяц его жена умерла. На похоронах Ивана Семёновича, разумеется, не было, но все знали, что он стал последней соломинкой, переломившей спину верблюду.
Рабочие его ненавидели за это бесчеловечное рвение. Они видели в нем не защитника порядка, а надзирателя, который получает садистское удовольствие от своей власти. Он был тем последним барьером между тяжелым, но своим, заводским миром и безликим, карающим миром начальства. Он был предателем в своей же среде.
Но однажды, уже ближе к пенсии Ивана Семёновича, на завод приехала ревизионная комиссия. Проверяли всё, в том числе и систему охраны. Иван Семёнович, как обычно, стоял на посту. Член комиссии, молодой и самоуверенный ревизор, решил проверить бдительность. Он попытался пройти без пропуска, представившись важным гостем. Иван Семёнович, не моргнув глазом, потребовал удостоверение и вызов. Ревизор настаивал, грубил, пытался давить. Иван Семёнович оставался непоколебим. Он не пропустил его, вызвал начальника караула и стоял, как скала, пока ситуация не разрешилась по правилам.
Позже, когда комиссия уехала, директор завода, хмурый и вечно занятый человек, вызвал Ивана Семёновича к себе.
— Зачем вы так? — спросил директор без предисловий. — Тридцать лет всех злить. Петрова того… Вы же знаете, чем для него кончилось. Люди вас ненавидят.
Иван Семёнович стоял по стойке «смирно», глядя куда-то поверх головы директора.
— Я охраняю проходную, товарищ директор. Это моя работа.
— Но можно же с умом! С тактом! С пониманием обстоятельств!
Иван Семёнович впервые за встречу посмотрел директору в глаза. Взгляд у него был странный — пустой и в то же время переполненный чем-то тяжелым.
— Понимание обстоятельств… — повторил он. — У меня тоже были обстоятельства.
И он рассказал. Коротко, сухо, без эмоций. Что тридцать пять лет назад, на другом заводе, молодой и менее принципиальный охранник пропустил на смену своего друга, который «немного принял для храбрости». Тот друг, монтажник, из-за нарушенной координации сорвался с высоты и разбился насмерть. А вслед за ним, не вынеся горя, бросилась под поезд его жена, оставив сиротой восьмилетнюю девочку. Охранника, конечно, осудили. Но это уже ничего не меняло.
— Я был тем охранником, — сказал Иван Семёнович, и его каменное лицо на мгновение дрогнуло. — С тех пор я знаю, что правило, которое можно один раз обойти «по-доброму» или «по-человечески», — это мина. Она обязательно взорвется в самых невинных руках. Я не могу позволить себе быть «понятливым». Ни на грамм. Ни на секунду.
Директор молчал, глядя на этого седого, изможденного службой человека, который тридцать лет нес на своих плечах крест чужой смерти, превратив себя в ненавидимый всеми монумент этой самой памяти.
Иван Семёнович вышел из кабинета, твердо закрыл дверь и пошел к своей проходной. К своему посту. К своей невыносимой, но единственно возможной для него правде.
А рабочие так и продолжали его ненавидеть. Потому что не знали, что этот хмурый «Цербер» когда-то уже попытался быть человеком. И с тех пор навсегда перестал им быть, чтобы больше никогда не случилось того, что случилось однажды в далеком, проклятом им самим прошлом.
Если статья вам понравилась ставьте👍, подписывайтесь на канал. Пишите свое мнение в комментариях.
Спасибо за внимание.