Вечерний октябрьский ветер гнал по мостовой жёлтые листья, шуршащие, как шёпот прошлого. Николай Петрович застёгивал пальто, торопясь в ближайшую аптеку — давление, опять давление, этот верный спутник возраста и стрессов. «Аптека №12» светилась зелёным крестом в сгущающихся сумерках. Внутри пахло валерианой, лекарственной пылью и тишиной. За прилавком, склонившись над журналом, сидела женщина лет пятидесяти, в белом халате, с очками на кончике носа.
— Добрый вечер, — сказал Николай, доставая рецепт. — Мне, пожалуйста, вот это.
Женщина подняла голову, взяла рецепт, взглянула на него, потом пристальнее вгляделась в лицо. Её глаза, серые и усталые, вдруг расширились.
— Николай Петрович? Боже мой, это вы?
Он смущённо улыбнулся, лихорадочно перебирая в памяти знакомые лица.
— Простите, я…
— Вера! Вера Семёнова! Мы с вашей… с Татьяной Викторовной в роддоме на Студенческой работали, в девяностых! Вы же к ней тогда частенько заглядывали, цветы привозили. Помните?
В памяти, как сквозь толщу мутной воды, проступил образ: молоденькая, весёлая медсестра с двумя ямочками на щеках, которая всегда подбадривала будущих мам. Николай вспомнил. Вспомнил и тот холодный укол в сердце, который всегда сопровождал воспоминания о тех временах.
— Вера, конечно, помню! Как же. Как жизнь? — вежливо поинтересовался он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Да ничего, живу, работаю, внуков нянчу, — оживилась она, принимаясь собирать лекарства. — А вы как? Как Татьяна? Вы же… вместе?
— Нет, мы давно разошлись, — сухо ответил Николай, почувствовав знакомую тяжесть где-то под рёбрами. — Лет двадцать уже. Живу один.
— Ой, — лицо Веры стало серьёзным. Она отложила коробочки, задумчиво посмотрела куда-то мимо него. — Двадцать лет… да, время летит. Вы знаете, Николай Петрович, я вашу Татьяну до сих пор помню. Хорошая была женщина. Тихая, добрая. Только вот… — она запнулась, будто спохватившись.
— Только что? — машинально спросил Николай, уже думая о скорейшем уходе.
Вера вздохнула, понизив голос почти до шёпота, словно в аптеке были посторонние, а не только они двое да скучающий фармацевт на дальнем конце зала.
— Только вот горе у неё было большое. Она ко мне тогда приходила… осенью две тысячи третьего, кажется. Да, точно, в сентябре. На аборт. Мне самой тогда чуть ли не в первый раз ассистировать доверили, я так переживала. А она… она плакала так, что у меня сердце разрывалось. Шептала: «Коля не должен узнать. Ни за что не должен». Я её, глупая, тогда осуждала. Думала, какой же негодяй муж, раз жена от него такое скрывает. А потом, когда узнала, что вы развелись… поняла, наверное, что не всё так просто.
Мир вокруг Николая перевернулся и застыл. Зелёный свет аптечного креста поплыл перед глазами, превратившись в ядовитое пятно. Гул в ушах заглушил все звуки. Он стоял, сжимая в руке холодные коробочки лекарств, и не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова. Слова Веры звенели в его голове, как обломки разбитого стекла: «аборт», «сентябрь две тысячи третьего», «Коля не должен узнать».
— Вы… вы уверены? — наконец выдавил он, и собственный голос показался ему чужим, доносящимся из-под толстой стеклянной колбы. — Татьяна Викторовна Ларина? Осень две тысячи третьего?
— Абсолютно, — кивнула Вера, её лицо выражало тревогу и раскаяние. — Николай Петрович, да вы сядьте. Вы белый как полотно. Я, может, зря сказала? Простите старую дуру. Просто нахлынуло…
— Нет, нет, — он мотнул головой, делая шаг назад. — Всё в порядке. Спасибо. Спасибо, что сказали.
Он расплатился, не глядя, сунул сдачу в карман и вышел на улицу, в холодный, прозрачный вечер. Двадцать лет. Двадцать целых лет он жил, дышал, строил бизнес, переживал взлёты и падения, и за всё это время даже тени этого знания не было в его жизни. А она… она носила это в себе. Одна.
Машинально он дошёл до своей машины, сел на водительское место, но не завёл мотор. Руки лежали на руле, неподвижные и холодные. Он смотрел сквозь лобовое стекло на фонарь, вокруг которого кружила мошкара, и видел другое — лицо Татьяны. Молодое, с тёмными, печальными глазами, которые в последние годы их брака почти перестали улыбаться.
Развод. Он помнил его до мельчайших подробностей. Декабрь две тысячи третьего. Мороз, хрустящий под ногами снег у здания загса. Они шли молча, как на казнь. Ни скандалов, ни дележа — они и делить-то почти ничего не имели. Съёмная двушка в панельной хрущёвке, старая мебель, скромные сбережения. Семь лет брака, начавшегося с безумной, всепоглощающей любви и закончившегося тихим, ледяным безмолвием. Они стали чужими людьми, живущими под одной крышей, но в параллельных вселенных. Он погрузился в строительство своей маленькой фирмы по доставке, пропадал на работе сутками, возвращался глубокой ночью, когда она уже спала, или делала вид, что спит. Разговоры свелись к «передай соль» и «оплатили квартиру». Однажды вечером, в августе, они оба пришли с корпоратива — она с подругами, он с коллегами. Оба были навеселе. В темноте, не говоря ни слова, они сошлись. Это был не акт любви, а акт отчаяния, попытка вспомнить что-то давно утраченное. Утром было стыдно и неловко. Они сделали вид, что ничего не было. Это была их последняя близость. Через месяц она сказала о разводе. А ещё через месяц, как он теперь узнал, она пришла в клинику и избавилась от ребёнка. От их ребёнка.
«Почему?» — единственное слово, которое гудело в его голове, как набат. Почему она не сказала? Почему не дала ему шанса? Пусть они были чужими, пусть любви не осталось, но это была его плоть и кровь. Его возможность. Возможность стать отцом, которую он, как ему казалось, упустил по воле судьбы или собственной неполноценности. А оказывается, судьба стучалась в дверь, а она её не впустила. И даже не сказала ему.
Он не помнил, как доехал домой. Просторная, тихая квартира в центре, свидетельница его одинокого успеха, встретила его гулким молчанием. Он включил свет, но темнота осталась внутри. Николай сел в кресло у окна, за которым горел ночной город, и почувствовал себя невероятно старым и пустым. Всё, чего он добился — фирма с сотней сотрудников, уважение в деловых кругах, достаток — вдруг рассыпалось в прах перед одним-единственным фактом: двадцать лет назад он мог стать отцом. И не стал.
Ночь была долгой и безжалостной. Он ворочался, ловил обрывки сна, в которых смешивались лица: молодая, смеющаяся Таня с кудрями до плеч; поздняя, замкнутая Татьяна с усталыми глазами; и призрачный, несуществующий ребёнок, чьих черт он не мог разглядеть. Он думал о том, что теперь этому ребёнку могло бы быть девятнадцать. Студент. Юноша или девушка. Со своими мечтами, проблемами, жизнью. Жизнью, которой не дали случиться.
Утром, с тёмными кругами под глазами и каменной тяжестью в груди, он понял, что не сможет жить с этой тайной. Ему нужны были ответы. Хотя бы для того, чтобы понять, как жить дальше.
Найти её номер оказалось не так сложно. За годы он ни разу не искал её, но старый телефонный справочник, который он по привычке хранил в ящике стола, дал зацепку. Через общих знакомых, которых пришлось разыскивать и беспокоить после многих лет молчания, он получил номер. Она жила в соседнем городе, вышла замуж, сменила фамилию.
Его пальцы дрожали, когда он набирал цифры. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Трубку взяли на четвёртый гудок.
— Алло? — голос. Её голос. Немного глубже, чем он помнил, с новой, спокойной интонацией, но узнаваемый до боли.
— Таня, — выдохнул он, и это детское уменьшительное имя сорвалось с губ само собой, вопреки всем годам разлуки. — Это я. Николай.
Тишина в трубке была такой густой, что её можно было потрогать. Она длилась вечность.
— Коля? — наконец произнесла она, и в её голосе не было ни радости, ни испуга, только крайняя степень изумления. — Что… что случилось?
— Мне нужно с тобой поговорить. Очень нужно. О двух тысяча третьем годе. О сентябре.
Он услышал резкий, короткий вдох, почти всхлип. Потом снова тишина, но теперь наполненная каким-то внутренним гулом.
— Откуда ты знаешь? — шепотом спросила она.
— Случайность. Встретил Веру Семёнову, вашу бывшую коллегу. Она работает в аптеке. Рассказала.
— А… — только и смогла выговорить она. Потом, собравшись: — Хорошо. Приезжай. Но не ко мне домой. В кафе. «У камина», на Центральной. Знаешь?
— Найду. Когда?
— Завтра. В два часа. Я буду ждать.
Разговор закончился. Николай сидел, сжимая в руке телефон, и думал о том, что завтрашний день, возможно, навсегда изменит что-то внутри него. Или окончательно похоронит.
Кафе «У камина» оказалось уютным местом с пахнущими деревом стенами, низкими сводами и, как и обещало название, настоящим, потрескивающим камином. Николай пришёл на полчаса раньше, занял столик в углу и заказал крепкий кофе. Он смотрел на огонь, пытаясь унять дрожь в коленях. Время тянулось невыносимо медленно.
Она вошла ровно в два. Он узнал её сразу, хотя годы и сделали своё дело. Седые нити в каштановых волосах, собранных в элегантный пучок. Глубже легли морщинки у глаз и губ, но в них читалась не горечь, а скорее, умудрённость. Она была одета просто, но со вкусом: тёмно-синее шерстяное платье, лёгкий шарф. Она увидела его, на мгновение замерла, затем направилась к столику. Движения её были спокойны и уверенны.
— Здравствуй, Коля, — сказала она, садясь. Голос был ровным, но в глубине глаз плескалось волнение.
— Здравствуй, Таня. Спасибо, что пришла.
Они замолчали. Официантка принесла ей меню, она заказала чай, не глядя. Николай ждал, не решаясь начать.
— Ты выглядишь хорошо, — наконец сказала она, изучая его лицо.
— И ты тоже. Я… я не знал, что ты в этом городе.
— Переехали с мужем семь лет назад. Работа, дети… удобнее здесь.
Дети. Слово резануло, как нож.
— Таня, — начал он, пересиливая ком в горле. — Прости, что врываюсь в твою жизнь вот так. Но я должен спросить. Должен понять. Почему? Почему ты не сказала мне тогда?
Она опустила взгляд на свои руки, сложенные на столе. Пальцы были тонкие, с простым обручальным кольцом. Долгое время она молчала, собираясь с мыслями.
— Ты хочешь простой ответ? Его нет, Коля. Тогда… тогда всё было слишком сложно. Мы с тобой уже не были мужем и женой. Мы были двумя одинокими людьми, которые случайно ночевали в одной квартире. Ты исчез в своей работе. Ты приходил, когда я уже спала, уходил, когда я ещё не просыпалась. Мы не разговаривали. Мы не видели друг друга. Ты… ты даже не замечал, когда я плакала. А я плакала часто.
Её голос дрогнула, но она взяла себя в руки.
— Когда я увидела две полоски… у меня не было радости. Не было мысли: «Вот он, наш шанс!» Был только ледяной ужас. Я представила себе нашу жизнь с ребёнком. Ты — вечно уставший, раздражённый, пропадающий на работе. Я — одна, с младенцем на руках, в этой пустой, холодной квартире, без поддержки, без любви, без надежды. Я представила, как этот ребёнок будет расти, видя, что его родители — чужие друг другу люди. Что папа никогда не бывает дома, а мама несчастна. Какая это была бы жизнь для него, Коля? Какой пример семьи? Я не могла. Я просто физически не могла обречь ни себя, ни этого малыша на такую жизнь.
— Но ты могла сказать мне! — вырвалось у него, и в голосе прозвучала давно копившаяся боль. — Это был и мой ребёнок тоже! Я имел право знать! Я имел право… иметь право выбора!
— Какого выбора? — она посмотрела на него прямо, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который он помнил с молодости, огонь решимости. — Выбора остаться из чувства долга? Из вины? Чтобы мы оба медленно сходили с ума в этом браке-тюрьме ещё несколько лет? Чтобы потом всё равно развестись, но теперь уже с травмированным ребёнком на руках? Ты, Коля, уже сделал свой выбор. Ты выбрал дело. Ты выбрал убегать от наших проблем в работу. Твой выбор был молчаливым, но он был. А у меня… у меня был выбор между двумя видами боли. Я выбрала тот, который, как мне казалось, причинит меньше зла всем. В том числе и тебе.
— Ты не могла этого знать! — настаивал он, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, чего с ним не случалось много лет. — Может, всё сложилось бы иначе! Может, ребёнок всё изменил бы!
— Нет! — её ответ был твёрд, как сталь. — Ребёнок не склеивает разбитое. Ребёнок лишь ярче высвечивает все трещины. Я видела, как это происходит у других. Не хотела того же для себя. И для него.
Она отпила чаю, давая ему время прийти в себя.
— Я не жалею, Коля. Ни секунды. Это было самое трудное решение в моей жизни, но оно было моим. И оно было честным по отношению ко всем нам. Потом я встретила Андрея. Мы полюбили друг друга. У нас родились дети — сначала Маша, потом Саша. Мы счастливы. Я не могу представить свою жизнь иначе. И я знаю, что тот… тот ребёнок не был бы счастлив с нами тогда. Не в тех обстоятельствах.
Николай слушал, и буря внутри него понемногу стихала, уступая место холодной, пугающей ясности. Она была права. Всё, что она говорила, было правдой. Он был невнимательным, поглощённым собой, бегущим мужем. Он сам убил их брак своим равнодушием. И да, ребёнок не стал бы магической палочкой. Он стал бы ещё одним заложником их неудавшегося союза.
— Я не хотел причинять тебе боль сейчас, — тихо сказала она. — Я думала, эта тайна умрёт со мной. Прости, что ты узнал таким образом.
— А если бы я узнал тогда? — спросил он, уже без упрёка, просто чтобы понять.
— Я не знаю. Может, ты бы возненавидел меня. Может, попытался бы остановить. Но я… я не могла рискнуть. Я была слишком слаба и слишком напугана тогда. Я видела только один выход.
Они помолчали. Шум кафе, смех за соседним столиком, потрескивание дров — всё это казалось теперь частью какого-то другого, нормального мира, в котором они оба были лишь гостями.
— Как твоя жизнь? — наконец спросила она, меняя тему. — Я слышала, у тебя большой бизнес.
Он рассказал. О фирме, о взлётах, о втором, недолгом браке, который тоже развалился, о пустоте, которую не могли заполнить ни деньги, ни успех. Рассказал, что детей у него нет. И никогда не будет. И в этот момент он понял самую горькую иронию судьбы: он, так жаждавший когда-то отцовства, оказался бездетным. А она, сделавшая тот страшный выбор, стала матерью и, судя по всему, хорошей.
Она слушала внимательно, кивала.
— Ты одинок, — констатировала она не как обвинение, а как факт.
— Да.
— Это плохо. Ты не создан для одиночества, Коля. Ты всегда был человеком, которому нужна семья. Просто тогда… тогда мы с тобой не смогли её построить. Но это не значит, что нельзя попробовать снова.
Разговор постепенно становился легче. Они говорили о мелочах, о старых знакомых, о том, как изменился город. Когда подошло время прощаться, она вдруг сказала:
— Знаешь, Коля, а ведь я иногда думала о том, как бы сложилась твоя жизнь, если бы… Но прошлое не изменить. Его можно только принять. И простить. Себя и друг друга.
Они встали. Она подошла и обняла его. Коротко, по-дружески, но в этом объятии было что-то от того давнего тепла, которое они когда-то знали.
— Живи, Коля. Не застревай в том, что было. У тебя ещё вся жизнь впереди. И она может быть счастливой. Поверь мне.
Он смотрел, как она уходит, прячась в воротник пальто, и чувствовал странное освобождение. Боль не ушла, она ещё долго будет ноющей раной. Но вместе с болью пришло понимание. И прощение. Не только её, но и самого себя. За тупость, за слепоту, за ту молодую, эгоистичную версию себя, которая всё упустила.
Он вышел на улицу. День был хмурым, но дождя не было. Он сел в машину и долго ехал без цели, пока не оказался на окраине города, у небольшого парка. Он вышел и пошёл по аллее, усыпанной листьями. Мысли путались, но одна пробивалась сквозь все другие: «У тебя ещё вся жизнь впереди».
И вдруг он увидел её. Молодую женщину, лет двадцати пяти, которая качала на качелях маленькую девочку. Девочка смеялась, звонко и беззаботно, а женщина смотрела на неё с такой любовью и нежностью, что у Николая сжалось сердце. Это была не зависть. Это было щемящее, чистое чувство — свидетельство того, что жизнь, любовь, материнство и отцовство существуют. Что они реальны.
Женщина, заметив его долгий взгляд, улыбнулась. Николай смущённо кивнул и пошёл дальше. Он дошёл до скамейки у пруда и сел. Позвонил своему давнему другу, с которым не общался несколько месяцев, договорился встретиться. Потом открыл телефон и, преодолевая секундную робость, написал сообщение женщине, с которой недавно познакомился на конференции и которая показалась ему интересной, но до которой «не доходили руки». Он пригласил её на чай. Не в дорогой ресторан, а просто на чай.
Ответ пришёл почти сразу: «С удовольствием. Когда?»
Сидя на холодной скамейке, глядя на серую воду пруда, Николай Петрович впервые за много лет почувствовал не тяжесть прошлого, а лёгкую, робкую надежду на будущее. Он понял, что тайна, которую он нёс всего сутки, уже перестала быть якорем. Она стала мостом. Мостом через двадцать лет боли, непонимания и тишины. Мостом, который вёл не назад, в застывшее прошлое, а вперёд — в жизнь, которая, несмотря ни на что, продолжалась. И в этой жизни, как выяснилось, ещё оставалось место для простых вещей: для чая с интересным человеком, для дружеской беседы, для тихого вечера и, кто знает, может быть, для новой любви. Не для того, чтобы заменить утраченное, а для того, чтобы построить что-то новое. Что-то своё. И в этом была своя, особенная правота.
