Время шло к ночи. Дьячок Савелий Гыкин лежал у себя в церковной сторожке на громадной постели и не спал. Из одного края засаленного, сшитого из разноцветных ситцевых лоскутьев одеяла глядели его рыжие, жесткие волосы, из-под другого торчали большие, давно не мытые ноги. Он слушал...
Его сторожка врезывалась в ограду, и единственное окно ее выходило в поле. А в поле была сущая война. Трудно было понять, кто кого сживал со света и ради чьей погибели заварилась в природе каша. Какая-то победительная сила гонялась за кем-то по полю, бушевала в лесу и на церковной крыше, злобно стучала кулаками по окну, метала и рвала, а что-то побежденное выло и плакало...
На земле была оттепель, но небо, сквозь темную ночь, не видело этого и что есть силы сыпало на таявшую землю хлопья нового снега. Ветер гулял, как пьяный... Он не давал этому снегу ложиться на землю и кружил его в потемках как хотел.
Гыкин прислушивался к этой музыке и хмурился. Дело в том, что он знал, или, по крайней мере, догадывался, к чему клонилась вся эта возня за окном и чьих рук было это дело.
— Я зна-аю! — бормотал он, грозя кому-то под одеялом пальцем. — Я всё знаю!
У окна, на табурете сидела дьячиха Раиса Ниловна.
Жестяная лампочка, стоявшая на другом табурете, лила жиденький, мелькающий свет на ее широкие плечи, красивые, аппетитные рельефы тела, на толстую косу. Дьячиха шила из грубого рядна мешки.
Руки ее быстро двигались, всё же тело, выражение глаз, брови, жирные губы, белая шея замерли, погруженные в однообразную, механическую работу и, казалось, спали.
Но вот она кончила один мешок, бросила его в сторону и, сладко потянувшись, остановила свой тусклый, неподвижный взгляд на окне... На стеклах плавали слезы и белели недолговечные снежинки.
— Поди ложись! — проворчал дьячок.
Дьячиха молчала. Но вдруг ресницы ее шевельнулись и в глазах блеснуло внимание.
Савелий, всё время наблюдавший из-под одеяла выражение ее лица, высунул голову и спросил: — Что?
— Ничего... Кажись, кто-то едет... — тихо ответила дьячиха.
Дьячок сбросил с себя руками и ногами одеяло, стал в постели на колени и тупо поглядел на жену. Робкий свет лампочки осветил его волосатое, рябое лицо и скользнул по всклоченной голове.
— Слышишь? — спросила жена. Сквозь однообразный вой метели расслышал он едва уловимый слухом, тонкий, звенящий стон, похожий на зуденье комара, когда он хочет сесть на щеку и сердится, что ему мешают.
— Это почта... — проворчал Савелий, садясь на пятки.
В трех верстах от церкви лежал почтовый тракт. Во время ветра, когда дуло с большой дороги на церковь, обитателям сторожки слышались звонки.
— Господи, приходит же охота ездить в такую погоду! — вздохнула дьячиха.
— Дело казенное. Хочешь — не хочешь, поезжай... Стон подержался в воздухе и замер. — Проехала! — сказал Савелий, ложась.
Но не успел он укрыться одеялом, как до его слуха донесся явственный звук колокольчика. Дьячок тревожно взглянул на жену, спрыгнул с постели и, переваливаясь с боку на бок, заходил вдоль печки. Колокольчик прозвучал немного и опять замер, словно оборвался. — Не слыхать... — пробормотал дьячок, останавливаясь и щуря на жену глаза.
Но в это самое время ветер стукнул по окну и донес тонкий, звенящий стон...
Савелий побледнел, крякнул и опять зашлепал по полу босыми ногами. — Почту кружит! — прохрипел он, злобно косясь на жену. — Слышишь ты? Почту кружит!.. Я... я знаю! Нешто я не... не понимаю! — забормотал он. — Я всё знаю, чтоб ты пропала!
— Что ты знаешь? — тихо спросила дьячиха, не отрывая глаз от окна.
— А то знаю, что всё это твои дела, чертиха! Твои дела, чтоб ты пропала! И метель эта, и почту кружит... всё это ты наделала! Ты!
— Бесишься, глупый... — покойно заметила дьячиха. — Я за тобой давно уж это замечаю! Как поженились, в первый же день приметил, что в тебе сучья кровь!
— Тьфу! — удивилась Раиса, пожимая плечами и крестясь. — Да ты перекрестись, дурень!
— Ведьма и есть ведьма, — продолжал Савелий глухим, плачущим голосом, торопливо сморкаясь в подол рубахи. — Хоть ты и жена мне, хоть и духовного звания, но я о тебе и на духу так скажу, какая ты есть... Как метель началась, я сразу понял твои мысли.
— Вот дурень! — усмехнулась дьячиха. — Что ж, по-твоему, по дурацкому уму, я ненастье делаю?
— Гм... Усмехайся! Ты или не ты, а только я замечаю: как в тебе кровь начинает играть, так и непогода, а как только непогода, так и несет сюда какого ни на есть безумца. Каждый раз так приходится! Стало быть, ты! — А к нам ежели кто раз в год в ненастье заедет погреться, так уж тебе, глупому, и диво, сейчас у тебя и мысли разные.
Логика жены тронула Савелия. Он расставил босые ноги, нагнул голову и задумался. Он не был еще крепко убежден в своих догадках, а искренний, равнодушный тон дьячихи совсем сбил его с толку, но, тем не менее, подумав немного, он мотнул головой и сказал: — Нет, баба, хитрей вашего бабьего рода на этом свете и твари нет! Настоящего ума в вас — ни боже мой, меньше, чем у скворца, зато хитрости бесовской — у-у-у! — спаси, царица небесная! Вон, звонит почта! Метель еще только начиналась, а уж я все твои мысли знал! Наведъмачила, паучиха!
— Да что ты пристал ко мне, окаянный? — вышла из терпения дьячиха. — Что ты пристал ко мне, смола?— А то пристал, что ежели нынче ночью, не дай бог, случится что... ты слушай!.. ежели случится что, то завтра же чуть свет пойду к отцу Никодиму и всё объясню. Так и так, скажу, отец Никодим, извините великодушно, но она ведьма. Почему? Гм... желаете знать почему? Извольте... Так и так. И горе тебе, баба! Не токмо на страшном судилище, но и в земной жизни наказана будешь!
Вдруг в окне раздался стук, такой громкий и необычайный, что Савелий побледнел и присел от испуга. Дьячиха вскочила и тоже побледнела.
— Ради бога, пустите погреться! — послышался дрожащий густой бас. — Кто тут есть? Сделайте милость! С дороги сбились!
— А кто вы? — спросила дьячиха, боясь взглянуть на окно.
— Почта! — ответил другой голос.
— Недаром дьяволила! — махнул рукой Савелий. — Так и есть! Моя правда... Ну, гляди же ты мне! Дьячок подпрыгнул два раза перед постелью, повалился на перину и, сердито сопя, повернулся лицом к стене.
Скоро в его спину пахнуло холодом. Дверь скрипнула, и на пороге показалась высокая человеческая фигура, с головы до ног облепленная снегом. За нею мелькнула другая, такая же белая...
— И тюки вносить? — спросила вторая хриплым басом. — Не там же их оставлять! Сказавши это, первый начал развязывать себе башлык и, не дожидаясь, когда он развяжется, сорвал его с головы вместе с фуражкой и со злобой швырнул к печке.
Затем, стащив с себя пальто, он бросил его туда же и, не здороваясь, зашагал по сторожке.
Это был молодой белокурый почтальон в истасканном форменном сюртучишке и в рыжих грязных сапогах. Согревши себя ходьбой, он сел за стол, протянул грязные ноги к мешкам и подпер кулаком голову.
Его бледное, с красными пятнами лицо носило еще следы только что пережитых боли и страха. Искривленное злобой, со свежими следами недавних физических и нравственных страданий, с тающим снегом на бровях, усах и круглой бородке, оно было красиво.
— Собачья жизнь! — проворчал почтальон, водя глазами по стенам и словно не веря, что он в тепле. — Чуть не пропали! Коли б не ваш огонь, так не знаю, что бы и было... И чума его знает, когда всё это кончится! Конца краю нет этой собачьей жизни!
Куда мы заехали? — спросил он, понизив голос и вскидывая глазами на дьячиху.
— На Гуляевский бугор, в имение генерала Калиновского, — ответила дьячиха, встрепенувшись и краснея.
— Слышь, Степан? — повернулся почтальон к ямщику, застрявшему в дверях с большим кожаным тюком на спине. — Мы на Гуляевский бугор попали!
— Да... далече! Произнеся это слово в форме хриплого, прерывистого вздоха, ямщик вышел и, немного погодя, внес другой тюк, поменьше, затем еще раз вышел и на этот раз внес почтальонную саблю на широком ремне. Сложив тюки вдоль стены, он вышел в сени, сел там и закурил трубку.
— Может, с дороги чаю покушаете? — спросила дьячиха.
— Куда тут чаи распивать! — нахмурился почтальон. — Надо вот скорее греться да ехать, а то к почтовому поезду опоздаем. Минут десять посидим и поедем. Только вы, сделайте милость, дорогу нам покажите...
— Наказал бог погодой! — вздохнула дьячиха.
— М-да... Вы же сами кто тут будете?
— Мы? Тутошние, при церкви... Мы из духовного звания... Вон мой муж лежит! Савелий, встань же, иди поздоровайся! Тут прежде приход был, а года полтора назад его упразднили. Самая близкая деревня здесь Марковка, да и та за пять верст! Теперь Савелий заштатный и... заместо сторожа. Ему споручено за церквой глядеть...
— Чем же вы живете? — спросил почтальон.
— При церкви есть сенокос и огороды. Только нам от этого мало приходится... — вздохнула дьячиха.
— Дядькинский отец Никодим, завидущие глаза, служит тут на Николу летнего да на Николу зимнего и за это почти всё себе берет. Заступиться некому!
— Врешь! — прохрипел Савелий. — Отец Никодим святая душа, светильник церкви, а ежели берет, то по уставу!
— Какой он у тебя сердитый! — усмехнулся почтальон. — А давно ты замужем?
— С прощеного воскресенья четвертый год пошел. Тут прежде в дьячках мой папенька были, а потом, как пришло им время помирать, они, чтоб место за мной осталось, поехали в консисторию и попросили, чтоб мне какого-нибудь неженатого дьячка в женихи прислали. Я и вышла.
— Ага, стало быть, ты одной хлопушкой двух мух убил! — сказал почтальон, глядя на спину Савелия. — И место получил, и жену взял.
Савелий нетерпеливо дрыгнул ногой и ближе придвинулся к стенке. Почтальон вышел из-за стола, потянулся и сел на почтовый тюк.
— Собачья жизнь... — пробормотал он, кладя руки под голову и закрывая глаза. — И лихому татарину такой жизни не пожелаю.
Скоро наступила тишина. Слышно было только, как сопел Савелий да как уснувший почтальон, мерно и медленно дыша, при всяком выдыхании испускал густое, протяжное «к-х-х-х...».
Изредка в его горле поскрипывало какое-то колесико да шуршала по тюку вздрагивавшая нога.
Савелий заворочался под одеялом и медленно оглянулся.
Дьячиха сидела на табурете и, сдавив щеки ладонями, глядела в лицо почтальона. Взгляд ее был неподвижный, как у удивленного, испуганного человека.
— Ну, чего воззрилась? — сердито прошептал Савелий.
— А тебе что? Лежи! — ответила дьячиха, не отрывая глаз от белокурой головы.
Савелий сердито выдохнул из груди весь воздух и резко повернулся к стене. Минуты через три он опять беспокойно заворочался, стал в постели на колени и, упершись руками о подушку, покосился на жену.
Та всё еще не двигалась и глядела на гостя. Щеки ее побледнели и взгляд загорелся каким-то странным огнем.
Дьячок крякнул, сполз на животе с постели и, подойдя к почтальону, прикрыл его лицо платком.
— Зачем ты это? — спросила дьячиха. — Чтоб огонь ему в глаза не бил.— А ты огонь совсем потуши!
Савелий недоверчиво поглядел на жену, потянулся губами к лампочке, но тотчас же спохватился и всплеснул руками.
— Ну, не хитрость ли бесовская? — воскликнул он. — А? Ну, есть ли какая тварь хитрее бабьего роду?
— А, сатана длиннополая! — прошипела дьячиха, поморщившись от досады. — Погоди же!
И, поудобнее усевшись, она опять уставилась на почтальона. Ничего, что лицо было закрыто. Ее не столько занимало лицо, как общий вид, новизна этого человека. Грудь у него была широкая, могучая, руки красивые, тонкие, а мускулистые, стройные ноги были гораздо красивее и мужественнее, чем две «кулдышки» Савелия. Даже сравнивать было невозможно.
— Хоть я и длиннополый нечистый дух, — проговорил, немного постояв, Савелий, — а тут им нечего спать... Да... Дело у них казенное, мы же отвечать будем, зачем их тут держали. Коли везешь почту, так вези, а спать нечего... Эй, ты! — крикнул Савелий в сени.
— Ты, ямщик... как тебя? Проводить вас, что ли? Вставай, нечего с почтой спать!
И расходившийся Савелий подскочил к почтальону и дернул его за рукав. — Эй, ваше благородие! Ехать, так ехать, а коли не ехать, так и не тово... Спать не годится.
Почтальон вскочил, сел, обвел мутным взглядом сторожку и опять лег.
Согретый и изнеможенный сладким первым сном, еще не совсем проснувшийся, он увидел, как в тумане, белую шею и неподвижный, масленый взгляд дьячихи, закрыл глаза и улыбнулся, точно ему всё это снилось.
— Ну, куда в такую погоду ехать! — услышал он мягкий женский голос. — Спали бы себе да спали на доброе здоровье!
— А почта? — встревожился Савелий. — Кто же почту-то повезет? Нешто ты повезешь? Ты?
Почтальон снова открыл глаза, взглянул на двигающиеся ямки на лице дьячихи, вспомнил, где он, понял Савелия. Мысль, что ему предстоит ехать в холодных потемках, побежала из головы по всему телу холодными мурашками, и он поежился.
— Пять минуток еще бы можно поспать... — зевнул он. — Всё равно опоздали...
— А может, как раз вовремя приедем! — послышался голос из сеней. — Гляди, неровен час и сам поезд на наше счастье опоздает.
Почтальон поднялся и, сладко потягиваясь, стал надевать пальто. Савелий, видя, что гости собираются уезжать, даже заржал от удовольствия.
— Помоги, что ль! — крикнул ему ямщик, поднимая с пола тюк.
Дьячок подскочил к нему и вместе с ним потащил на двор почтовую клажу.
Почтальон стал распутывать узел на башлыке. А дьячиха заглядывала ему в глаза и словно собиралась залезть ему в душу.
— Чаю бы попили... — сказала она.
— Я бы ничего... да вот они собрались! — соглашался он. — Всё равно опоздали.
— А вы останьтесь! — шепнула она, опустив глаза и трогая его за рукав.
Почтальон развязал, наконец, узел и в нерешимости перекинул башлык через локоть. Ему было тепло стоять около дьячихи.
— Какая у тебя... шея... И он коснулся двумя пальцами ее шеи. Видя, что ему не сопротивляются, он погладил рукой шею, плечо...
— Остались бы... чаю попили бы.
— Куда кладешь? Ты, кутья с патокой! — послышался со двора голос ямщика. — Поперек клади.
— Остались бы... Ишь как воет погода!
И не совсем еще проснувшимся, не успевшим стряхнуть с себя обаяние молодого томительного сна, почтальоном вдруг овладело желание, ради которого забываются тюки, почтовые поезда... всё на свете.
Испуганно, словно желая бежать или спрятаться, он взглянул на дверь, схватил за талию дьячиху и уж нагнулся над лампочкой, чтобы потушить огонь, как в сенях застучали сапоги и на пороге показался ямщик... Из-за его плеча выглядывал Савелий.
Почтальон быстро опустил руки и остановился словно в раздумье.
— Всё готово! — сказал ямщик. Почтальон постоял немного, резко мотнул головой, как окончательно проснувшийся, и пошел за ямщиком.
Дьячиха осталась одна.
Лицо ее исказилось ненавистью, дыхание задрожало, глаза заблестели дикой, свирепой злобой, и, шагая как в клетке, она походила на тигрицу, которую пугают раскаленным железом.
На минуту остановилась она и взглянула на свое жилье.
Чуть ли не полкомнаты занимала постель, тянувшаяся вдоль всей стены и состоявшая из грязной перины, серых жестких подушек, одеяла и разного безымянного тряпья.
От постели до двери, выходившей в холодные сени, тянулась темная печка с горшками и висящими тряпками. Всё, не исключая и только что вышедшего Савелия, было донельзя грязно, засалено, закопчено, так что было странно видеть среди такой обстановки белую шею и тонкую, нежную кожу женщины.
Дьячиха подбежала к постели, протянула руки, как бы желая раскидать, растоптать и изорвать в пыль всё это, но потом, словно испугавшись прикосновения к грязи, она отскочила назад и опять заметалась из угла в угол...
Когда часа через два вернулся облепленный снегом и замученный Савелий, она уже лежала раздетая в постели. Глаза у нее были закрыты, но по ее лицу, он догадался, что она не спит.
Возвращаясь домой, он дал себе слово до завтра молчать и не трогать ее, но тут не вытерпел, чтобы не уязвить. — Даром только ворожила: уехал! — сказал он, злорадно ухмыльнувшись.
Дьячиха молчала, только подбородок ее дрогнул.
Савелий медленно разделся, перелез через жену и лег к стенке.
— А вот завтра я объясню отцу Никодиму, какая ты жена! — пробормотал он, съеживаясь калачиком.
Дьячиха быстро повернулась к нему лицом и сверкнула на него глазами. — Будет с тебя и места, — сказала она, — а жену поищи себе в лесу! Какая я тебе жена? Да чтоб ты треснул! Вот еще навязался на мою голову телепень, лежебока, прости господи!
— Ну, ну... Спи!
— Несчастная я! — зарыдала дьячиха. — Коли б не ты, я, может, за купца бы вышла или за благородного какого! Коли б не ты, я бы теперь мужа любила!
Не замело тебя снегом, не замерз ты там на большой дороге, ирод! Долго плакала дьячиха. В конце концов она глубоко вздохнула и утихла.
За окном всё еще злилась вьюга. В печке, в трубе, за всеми стенами что-то плакало, а Савелию казалось, что это у него внутри и в ушах плачет. Сегодняшним вечером он окончательно убедился в своих предположениях относительно жены.
Жена его при помощи нечистой силы распоряжалась ветрами и почтовыми тропками, в этом уж он более не сомневался. Но, к сугубому горю его, эта таинственность и дикая сила придавали лежавшей около него женщине особую, непонятную прелесть, какой он и не замечал ранее.
— Ведьма! — негодовал он. — Тьфу, противная! А между тем, дождавшись, когда она утихла и стала ровно дышать, он коснулся пальцем ее затылка... подержал в руке ее толстую косу. Она не слышала... Тогда он стал смелее и погладил ее по шее.
— Отстань! — крикнула она и так стукнула его локтем в переносицу, что из глаз его посыпались искры.
Боль в переносице скоро прошла, но пытка всё еще продолжалась.
…
"Красавица" Кустодиева.
Замысел возник у Кустодиева, когда он работал в Москве над постановкой спектакля по пьесе Михаила Салтыкова-Щедрина «Смерть Пазухина» — художник создавал эскизы декораций и костюмов.
В августе 1914 года Борис Кустодиев впервые увидел ее в Художественном театре. Фаина выскочила ему навстречу, чем-то взволнованная и озадаченная. Юная, румяная, пышнотелая.
Во время работы над спектаклем живописец сделал с натуры небольшой карандашный рисунок, а само полотно уже писал в Петербурге, где у художника была мастерская.
Такой родной и близкий образ из детства стоял перед глазами. Астраханские купчихи были очень похожи на эту полную девушку. Художнику представили молодую актрису, заметив, что она безумно талантлива. Фаина улыбнулась ему своей широкой улыбкой.
Однажды Кустодиев зашел к ней в гримерку. Робко попросил позировать, она согласилась.
Но в мастерской, узнав, что должна снять с себя всю одежду, Фаина возмутилась:
- Ну что вы! - воскликнула она. - Я, актриса Художественного театра, буду голая сидеть?! А потом меня тысячи людей увидят, позор-то какой!
Борис Михайлович нежно ее уговаривал, держал за руку: - Я ж не для себя прошу вас раздеться, а искусства ради.
Работалось им легко. Его все чаще мучили боли в пояснице и позвоночнике, но вдохновение и влюбленность, отодвигали физические страдания на второй план. Фаина видела, что художник к ней питает отнюдь не только дружеские чувства не смущалась...
Появление картины вызвало поначалу настоящий шок.
Посетивший выставку церковный иерарх воскликнул: - Видимо, дьявол водил дерзкой рукой художника, ибо смутил он мой покой.
В театре тоже разгорелся скандал. Станиславский кричал на Шевченко так, что стены тряслись, почему она, ведущая актриса, ведет себя как дворовая девка, голышом по перинам скачет.
- Прочь с глаз моих, - вопил Константин Сергеевич, - распутница!!!
Но гнев Станиславского к обворожительной актрисе сменился на милость, Фаина получила новые роли.
Она много играла во МХАТе. Как вспоминал Виталий Вульф, сама Раневская «взирала на нее с восторгом».
Блистательно владела русской речью, обладала глубоким, богатым по тембру голосом. Её выигрышные внешние данные способствовали успеху актрисы в характерных ролях. Сценическим образам актрисы присущи сочность, колоритность, живописность, бытовая достоверность.
В отечественном кино сыграла роли:
Грушеньки в к/ф Братья Карамазовы (1915), Ефросиньи в к/ф Царевич Алексей (1918), императрицы Анны Иоановны в к/ф Давид Гурамишвили (1946), жены хозяина ночлежки Василисы Карповны в к/ф На дне (1952) и др.
Награждена орденом Ленина (1938), двумя орденами Трудового Красного Знамени, медалью «За оборону Кавказа», медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов».
Последние годы жизни Шевченко провела в нищете, забытая всеми.
Спасибо всем, кто дочитал!
Вопрос для комментариев: какую профессию в сфере культуры и искусства нужно выбрать, чтобы быть востребованным на современном рынке труда?