— Мне было лет восемь, и я очень хотел быть похожим на отца. Сигареты тогда продавались по талонам, разжиться ими оказалось не сложно. Утащил из шкафа пачку «Родопи». Целый день ходил, периодически дымя «не в себя», курить не получалось, и матерясь. Особенно громко начинал материться, когда рядом оказывался кто-то из взрослых, мне казалось, что все мной восхищаться будут, как я, на отца похож, такой же большой и сильный. А одна соседка посмотрела на меня, скривилась вся и сказала «какая мерзость, такой маленький, а уже весь в своего папашу». — Написал один из читателей.
Дальше, в общем-то шёл рассказ о том, что с возрастом привычки отца (а он любил выпить, матерился, и был ярым поклонником блатной романтики) стали немного раздражать, а к старшим классам школы и вовсе вызывать лютый стыд.
И всю юность и молодость он отца своего стыдился. Отец же становился все более… демонстративно ассоциальным, старательно противопоставляя себя, «мужика» и «работягу», всяким «пипидастрам» (это я сам слово заменил) и прочей нечисти.
И сейчас этому человеку (читателю) в общем-то немного стыдно за то, что он отца стыдился…, а ещё за то, что хотел быть на него похожим. И воспоминание о срседкингм высказывании до сих пор вызывает у него приступ лютого испанского стыда и обиды…
Такой вот парадокс…
Или не парадокс, а, скорее, болезненная траектория взросления. Желание восьмилетнего мальчика быть похожим на отца — это природный, здоровый инстинкт. Отец — первая модель «большого» мира, воплощение силы, власти, принадлежности к миру взрослых. Ребёнок впитывает не суть, а форму: не содержание «блатной романтики», а её внешние атрибуты — сигарету, грубую речь, вызывающую позу.
Но взросление — это процесс сепарации, отделения своей личности от родительской. И здесь ключевую роль играет взгляд со стороны. Фраза соседки — «такой маленький, а уже весь в своего папашу» — стала первой трещиной. Это был не восхищённый, а осуждающий взгляд общества. Ребёнок хотел восхищения, а получил презрение. И не просто к нему, а к его идолу — отцу. Эта фраза посеяла семя: «Быть похожим на отца — это не значит быть сильным и крутым. Это значит быть мерзким в глазах других».
Дальше начинает работать болезненный механизм. Подросток, чья главная задача — построить свою социальную идентичность, начинает видеть родителя не как часть себя, а как угрозу этой самой идентичности.
Вседозволенность отца, его демонстративная асоциальность, противопоставление себя «нормальному» миру — всё это становится источником острого, «лютого» стыда. Потому что подросток уже понимает условности, нормы, социальные коды. И он видит, что его отец эти коды не просто нарушает, а гордится их нарушением.
Стыд за родителей — это часто стыд за себя, за свою вынужденную связь с тем, кто отвергает правила игры, в которой тебе самому предстоит жить. Это страх быть причисленным к «лагерю» отца, быть отвергнутым желаемым кругом — одноклассниками, учителями, впоследствии — коллегами, партнёрами.
А потом приходит взрослость. И с ней. приходит понимание. того, что отец со всеми его привычками, позёрством и «блатной романтикой» — это не монстр, а часто травмированный, испуганный, не сумевший адаптироваться человек, который тоже когда-то искал свою форму мужественности и нашёл её в самом доступном, убогом, но энергетически мощном шаблоне.
И тогда рождается новый стыд — стыд за свой прежний стыд. Стыд за то, что вместо сочувствия было лишь отторжение. За то, что ты, желая защитить свою формирующуюся личность, отрёкся от его личности, пусть и несовершенной. За то, что в момент его слабости и неприятия миром, ты, его сын, не стал ему опорой, а отвернулся.
Воспоминание о той соседке и пачке «Родопи» болит до сих пор потому, что это снимок момента потери слепой веры в родителя как в абсолют. Это точка, где впервые столкнулись два мира: внутренний семейный миф («мой папа — крутой») и внешняя, жестокая оценка этого мифа («твой папа — маргинал»).
И этот конфликт так и не был разрешён, он лишь трансформировался из детского замешательства в подростковый стыд, а потом в взрослое, горькое раскаяние.
И в этом вся драма. Мы стыдимся родителей, когда начинаем видеть их глазами других. А потом стыдимся себя, когда начинаем видеть их (и свои поступки) глазами собственного, уже повзрослевшего сердца. Этот круг стыда разрывается только одним — принятием. Принятием того, что отец был таким, каким был. И того, что ты был тем мальчиком, который его стыдился. И того, что оба этих чувства — и слепое обожание, и жгучее отторжение — и есть часть той самой любви, сложной, болезненной и настоящей…