Капало. Мерзко так, ритмично. Кап. Кап. Кап.
Нина Петровна замерла, не донеся руку до выключателя. В кухне пахло хозяйственным мылом. Дом был старый, купеческий еще. Резной с узкими окнами. Федор Ильич, полковник в отставке, купил его сдуру, «для души». Душа у Федора была луженая, армейская, ему тут нравилось. А Нине было зябко. Даже в июльский зной.
Она точно помнила: в раковине гора посуды. Жирные тарелки после борща, чашки с чайным налетом. Сил не было мыть, спину ломило так, что в глазах темнело. «Потом, — подумала она час назад. — Полежу чуток и помою».
Включила свет. Лампочка мигнула, накалилась тусклым желтым светом.
Раковина была пуста.
Сухая. Абсолютно сухая.
Нина Петровна подошла ближе, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Тарелки стояли в сушилке. Ровным рядком. По ранжиру. Чашки висели на крючках, ручками в одну сторону. Идеальный порядок. Армейский. Но Федор храпел в спальне, слышно было даже через две стены. А больше мыть некому.
Вот ведь склероз проклятый. Сама помыла и забыла, — прошептала она.
Коснулась тарелки. Та была ледяной.
***
Это повторилось через три дня. Нина специально оставила грязную кастрюлю с пригоревшей кашей. Ушла в огород, вернулась через двадцать минут. На полке сияла чистотой кастрюля. Дно отчищено до блеска, ни царапинки. В воздухе висел тяжелый запах махорки, хотя Федор бросил курить лет так десять назад.
Страха почему-то не было. Был озноб. Будто кто-то стоит за спиной и дышит в затылок, но зла не держит. Просто смотрит. Наблюдает за реакцией хозяйки.
Федор Ильич дома не сидел. Ему, старому служаке, в четырех стенах тошно было. С утра — на рыбалку, вечером — к соседу Петровичу, в нарды играть да самогон дегустировать. А Нина одна. В этом скрипучем, огромном доме.
Однажды она варила варенье. Пенку снимала. Горячо, душно, мухи бьются о стекло. Потянулась за банкой — не достать, высоко. И вдруг — шарк-шарк. Звук по столешнице.
Банка сама подъехала к ее руке. Медленно так, аккуратно. И крышка рядом легла. Дзынь.
Нина замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз. Не от ужаса, а от неожиданности.
— Спасибо, — брякнула она в пустоту.
Невидимы помощник ничего не ответил. Только половица скрипнула в углу, будто вес перенесли с ноги на ногу.
***
— Федя, здесь кто-то есть, — сказала она за ужином.
Полковник поперхнулся картошкой, покраснел, закашлялся.
— Тьфу ты, Нинка! Совсем на старости лет кукухой поехала? Кто здесь есть? Мыши? Так я мышеловку поставлю.
— Не мыши это. ОН посуду моет. Белье складывает. Вчера носки твои по парам разложил, пока я в магазин ходила.
Федор Ильич расхохотался. Громко и обидно.
— Домовой, что ли? Кузю завела? Ох, бабы, бабы... Меньше сериалы свои смотри. Посуду она моет... Сама моешь, а потом забываешь. К врачу бы тебе надо, мать. К неврологу.
Он вытер усы, встал из-за стола и ушел на веранду курить. Тайком. А Нина сидела и смотрела в темный угол. Ей казалось, оттуда тоже смотрят. И смотрят на Федора с неодобрением.
Вечером следующего дня Федор вернулся с рыбалки злой. Ключ в замке застрял. Дергал, матерился. Вдруг дверь открылась. На пороге стоял Пашка-косой, местный алкаш-разнорабочий, который им иногда дрова колол.
— О, Паша! — гаркнул Федор. — Ты чего тут? Нинка позвала?
Пашка молча кивнул и шмыгнул вглубь коридора, в темноту. Федор только плечами пожал. Прошел на кухню, сел.
— Слышь, мать, ты зачем Пашку вызвала? Дрова вроде еще есть.
Нина оторвалась от плиты, повернула к нему белое, как мука, лицо.
— Какого Пашку?
— Ну Косого! Дверь мне открыл сейчас.
— Федя... Пашку же неделю назад схорнили. Ты забыл что ли совсем?
У полковника ложка выпала из рук. Звякнула о пол. Он резко вскочил, побежал по комнатам. Пусто. Ни души. Только в коридоре, где Пашка стоял, холодом тянет, сырым таким. И запах махорки.
***
Ночью Федору не спалось. Душно было, да и сердце колотило после истории с Пашкой. Он взял подушку, одеяло и пошел на чердак-мансарду. Там окно открыто, сквознячок, сверчки трещат. Лег на старую тахту. Ворочался долго, все никак устроиться не мог.
Только задремал — чувствует: подушка из-под головы поехала.
Сначала медленно. Потом рывком.
Федор открыл глаза. Вокруг темнота густая, хоть ножом режь.
— Кто здесь?! — рявкнул он командирским голосом. Привычка сработала быстрее мозга.
В ответ — тишина. И вдруг прямо в ухо резкий вскрик:
— Встань!
Будто приказ.
Федор сел, нашаривая рукой в темноте хоть что-то тяжелое.
— Ты кто такой, мать твою?! А ну выходи! Я тебе сейчас...
Договорить он не успел.
Удар был хлесткий. Будто ледяной по лицу хлестнули. Тяжелой, холодной, мертвой.
ХРЯСЬ!
Голова мотнулась, в глазах посыпались искры. Щеку обожгло холодом, который тут же сменился жгучей болью. И сразу стало понятно: это не шутки! И совсем не сон. Здесь, в темноте, стоит кто-то, кто сильнее его. Кто-то, кто не терпит хамства.
Федор Ильич, боевой офицер, прошедший Афган, пулей вылетел с чердака. Ноги путались в одеяле, сердце стучало в горле. Он влетел в спальню к Нине, запер дверь на задвижку и сел на кровать, тяжело дыша. На щеке наливался багровый след — четыре пальца. Длинных и тонких.
***
Утром к ним зашла соседка, бабушка Маня, что жила через три дома. Федор встретил гостью молча, пряча лицо в воротник, хотя на улице жара стояла.
— Никак опять Захаров... — протянула бабка, выслушав сбивчивый рассказ Нины. — Я так и подумала, как смурную физиономию Федора увидела. Он, Захаров-то, фельдшером тут был, еще при Советах. Строгий мужик, педант страшный. Грязи не выносил, мата не терпел. Помер он тут, в кресле своем. Так и остался порядок блюсти.
Бабка прищурилась, глядя на Федора:
— А ты, милок, небось, орал на жену? Или командовал много? Не любит он этого. Он сам тут хозяин. Хорошим людям помогает, а гордецов ломает. Съезжали до вас отсюда многие. Кто пил, кто скандалил — всех выжил.
Федор потер щеку. След все еще горел.
— И что делать? — сипло спросил он.
— Жить по-людски. Или уезжать.
Они прожили там еще два месяца. Федор изменился. Стал тише, посуду за собой мыл, на Нину голос не повышал. Даже "спасибо" научился говорить, глядя куда-то в пустой угол кухни. Полковник даже свои потерянные очки обнаружил на самом видном месте. А потом и скрип половиц по вечерам стал почти уютным.
Но осенью они все равно съехали. Уехали к детям в Москву. Потому что жить, когда ты знаешь, что за тобой постоянно наблюдают из темноты, требуя идеальной чистоты не только в доме, но и в мыслях... это тяжело.
Когда ключи риелтору отдавали, тот лишь удивился:
— Чего Вы так быстро? Место же шикарное.
— Место хорошее, — кивнул Федор Ильич, мельком взглянув на темные окна второго этажа. — Только занято оно. Хозяин тут уже есть.
Когда они отъезжали, Нина посмотрела в зеркало заднего вида. И ей показалось, что в окне мансарды шевельнулась занавеска. Ровно, аккуратно, будто кто-то поправил складку.
В этом доме должен быть идеальный порядок.