Очарование этого человека было феноменом, в котором так и не смогла разобраться ни одна теория актерского мастерства. Его нельзя было объяснить ни классической школой Станиславского, ни модными психологическими подходами. Это было что-то другое — природное, идущее из самых глубин человеческой души. Что заставляло миллионы зрителей с первых же секунд его появления на экране испытывать почти физическую теплоту? Почему даже самые циничные и уставшие от жизни люди не могли удержаться от улыбки, глядя на его пухлые щеки и ясные, словно у ребенка, глаза? Как получилось, что актер, всю жизнь комплексовавший из-за своей внешности, стал эталоном обаяния для целой страны, да, пожалуй, и для нескольких поколений? Попробуем разобраться в этом парадоксе, пройдясь по страницам его удивительной судьбы.
Секрет первый, самый неожиданный, кроется в его детстве и юности. Ничто в ранние годы не предвещало будущей всенародной любви. Напротив, маленький Женя Леонов был полон комплексов. Его дразнили за пухлые щеки и чрезмерную, как тогда казалось, мягкость характера. Он сам вспоминал, что в школе его считали смешным мальчишкой. Даже родной брат иногда подтрунивал над ним. Он рано начал лысеть, что в юности добавляло переживаний и казалось трагедией. Он был настолько стеснительным, что, когда режиссер искал в школе самого смешного и пухлого мальчика для съемок, Женя, хоть и был выбран, в итоге не снялся — то ли родители не пустили, то ли он сам струсил и застеснялся. Эта болезненная застенчивость, эта неуверенность в себе не покинули его и во взрослой жизни. В своих интервью он признавался, что характер у него обидчивый и самолюбивый, но эти черты тщательно скрывались внутри. Он даже не мечтал поступать в главные театральные институты Москвы, считая себя недостойным. Ирония судьбы в том, что именно эта ранняя уязвимость, эта незащищенность и стали тем магнитом, который притягивал к нему зрителей. Мы подсознательно чувствовали в нем родственную душу — человека, который, как и мы, знает, что такое быть неидеальным, стесняться и сомневаться. Его обаяние было обаянием «своего парня», а не недосягаемой звезды.
Путь к признанию был долгим и тернистым. После окончания студии при Московской филармонии, куда он поступил наперекор мнению родителей, он долгие годы оставался в тени. В театре имени Станиславского, куда его взяли, молодому актеру поручали изображать звуковые эффекты: грохот коляски, цоканье копыт, шум ветра. За эту работу он получал пять рублей. Он играл массовки, эпизоды, дворников и официантов. Казалось, карьера так и не сдвинется с мертвой точки. Переломной стала роль Лариосика в «Днях Турбиных». Интересно, что эту роль до него играл сам режиссер Михаил Яншин, и поначалу тот относился к ученику беспощадно и иронично, постоянно его ругал. Однако однажды знаменитый театральный деятель Павел Марков сказал Яншину: «Миша, да он уже лучше тебя играет». Это была путевка в жизнь. Но настоящая всенародная слава пришла из кино, и пришла неожиданно — с ролью буфетчика Шулейкина в «Полосатом рейсе». Эта картина стала для Леонова испытанием на храбрость в прямом смысле. Он согласился войти в клетку с тиграми, когда от этой роли отказались другие актеры. Он признавался, что здорово струхнул, хотя хищники и были под присмотром. На съемочной палубе случались курьезы. Однажды тигры не хотели бросаться на клетку, и дрессировщик, чтобы их расшевелить, сунул к Леонову живого поросенка, предложив того кольнуть вилкой. Актер возмутился: «Тебе надо, ты и коли. У меня другая профессия». В итоге тигры все равно учуяли поросенка, начался переполох, а испуганный поросенок в панике стал кидаться на самого Леонова. А та самая знаменитая сцена в ванной, где он в панике выскакивает перед тигром, стала легендарной. Леонов соглашался снимать ее только с защитным стеклом, говоря: «У меня теперь маленький ребенок». Но стекло давало блики, и режиссер приказал его убрать, не предупредив актера. Так Леонов, сам того не желая, стал первым советским актером, показавшим на большом экране обнаженное тело. Позже он с иронией замечал: «Я первым из актеров показал свой мощный зад советскому народу». Но именно эта сцена, натуральная и смешная, сделала его звездой. Зрители полюбили не супергероя, а такого же, как они, трусоватого, но в экстренной ситуации находчивого обывателя. В этом был второй секрет его обаяния: абсолютная, почти физиологичная правдивость. Он не играл — он существовал в кадре.
Однако самый главный секрет, возможно, заключался в том, что Леонов никогда не был просто комиком. Он страшно боялся ярлыка «смешного толстяка» и всеми силами стремился доказать, что способен на большее. И ему это удалось с поразительной мощью. Взгляните на его фильмографию: вслед за «Полосатым рейсом» он снимается в суровой «Донской повести» по Шолохову. Режиссер Владимир Фетин, поверив в драматический талант актера, пробивал его кандидатуру через возражения худсовета, который не видел логики в переходе от комедии к трагедии. Сам Леонов тоже сомневался: «Как я с этим своим лицом буду такое играть?» Но он сыграл. И сыграл так, что картина получила премии на фестивалях в Киеве и Нью-Дели. А потом был скромный и душевный кларнетист Сарафанов в «Старшем сыне», фильме, который сам актер ценил невероятно высоко. Его Сарафанов, поверивший самозванцу-сыну, — это монумент всепрощающей отцовской любви, тихой, жертвенной и бесконечной. Или вот его герой в «Белорусском вокзале» — вроде бы небольшая роль, но сколько в ней боли и памяти о прошедшей войне, сколько общего с судьбой целого поколения. Леонов умел делать свои драматические роли непафосными, очень камерными. Его страдание было не театральным, а бытовым, знакомым, отчего било еще сильнее. В этом умении балансировать на грани смеха и слез, показывая, что они часто живут рядышком, и заключался третий, профессиональный секрет его обаяния. Он был целостен. Он показывал человека — со всеми его слабостями, смешными сторонами, глупостями, но и с огромным потенциалом доброты и душевной силы.
Апогеем этого дуализма стала, конечно же, роль в «Джентльменах удачи». Доцент и Трошкин. Два полюса, два разных человека в одном исполнении. Чтобы понять воровскую натуру, Леонов, ответственный до педантичности, ходил в Бутырскую тюрьму и наблюдал за заключенными через глазок камеры. Его Доцент — карикатурный и страшноватый одновременно. А его Трошкин — трогательный, беспомощный и бесконечно милый. Фразы из фильма разошлись на цитаты, а сам образ Доцена стал настолько народным, что однажды в Миллерове местный охотник предложил Леонову сделку: если тот лично скажет ему «Пасть порву. Моргала выколю», он подарит актеру роскошную ондатровую шапку. На следующее утро труппа увидела Леонова в новой шапке. Этот эпизод красноречиво говорит о том, как его любили. Любили не как далекую звезду, а как своего, с кем можно и договориться, и пошутить.
Четвертый секрет — его человеческие качества, которые просачивались сквозь экран. Он был удивительно прост и лишен звездной болезни. История с художником Михаилом Беломлинским — тому подтверждение. Тот, иллюстрируя «Хоббита» Толкиена, нарисовал главного героя, Бильбо Бэггинса, с портретным сходством с Леоновым, не спросив разрешения. Художник опасался гнева, но, встретив актера на банкете, все же признался и показал книгу. Леонов пришел в неописуемый восторг, хохотал, рассматривая картинки, а потом с детской растерянностью спросил: «А где бы вот и мне достать такую книжку, ведь это, наверное, трудно?». Он не возмутился, а обрадовался, что стал прототипом сказочного героя, и с благодарностью принял подарок. Эта непосредственность, эта способность искренне радоваться мелочам была в нем всегда. Он мог использовать свою популярность для добрых дел. Георгий Данелия вспоминал, как Леонов запросто пошел в исполком и выбил квартиру для монтажницы, которую безжалостно переселяли. А еще Данелия рассказывал забавный случай: когда они снимали «Совсем пропащий» и жили на корабле, мимо проходил пассажирский лайнер. Кто-то из пассажиров заметил на палубе Леонова, закричал, и весь народ, включая матросов, высыпал на один борт, чтобы посмотреть на любимца. Корабль дал опасный крен, и капитан орал в мегафон: «Леонов, уйди с палубы, твою мать! Спрячься! У меня сейчас корабль на хрен!..».
Но была у этой всенародной любви и обратная, тяжелая сторона. Леонов был человеком ранимым, и сплетни, порочащие его имя, больно его задевали. Как-то его жена Ванда ехала в такси, и водитель, не зная, кого везет, начал рассказывать, что, мол, Женька Леонов — пьянь беспробудная, каждый день приходит за трешкой. Ванда, выслушав, лишь сказала: «Как вам не стыдно! Я с ним в одном театре работаю – он не пьет». Но сам актер такие истории переживал тяжело. Его личная жизнь была построена вокруг семьи — жены Ванды, ради которой он однажды преодолел свою легендарную стеснительность, познакомившись с ней на гастролях в Свердловске, и сына Андрея. Семья была его тихой гаванью и главной ценностью. Ради нее он, вечный трудоголик, работал без устали, снимался в рекламе (став одним из первых советских актеров, кто это сделал), что вызвало гнев главрежа театра Маяковского. Ради нее он терпел конфликты с режиссерами и ездил на изнурительные гастроли. Эта преданность, эта тихая, негромкая мужская любовь также становилась частью его образа.
Пятый, и самый печальный секрет его позднего обаяния, — это мудрость, купленная ценой страданий. В 1988 году на гастролях в Германии с ним случился страшный инфаркт. Он пережил клиническую смерть, сложнейшую операцию и 28 дней борьбы за жизнь. Немецкие врачи, узнав советского артиста, сделали дорогостоящую операцию бесплатно. Его сын Андрей, по совету врача, дни и ночи разговаривал с отцом, находящимся без сознания, звал его обратно. Леонов выжил. Но вернулся другим. Он говорил, что жизнь разделилась на «до» и «после». Он мучительно размышлял: «Меня Господь Бог отпустил, может, для какой-то цели». Эта мысль, это ощущение дарованного, но не до конца понятого второго шанса добавило его взгляду, его игре невероятную, пронзительную глубину. Он стал еще более бережным к слову, к эмоции. Его последняя большая работа — Тевье-молочник в «Поминальной молитве» в Ленкоме — стала апофеозом его таланта. Это был уже не просто актер, это был мудрец, философ, прошедший через боль и оставшийся добрым.
Десятилетия, прошедшие после его ухода в 1994 году, лишь подтвердили уникальность этого феномена. Его обаяние не поблекло. Оно не было привязано к эпохе, к политическому строю или модным тенденциям. Оно было и остается вневременным, потому что коренилось в вечных, непреходящих ценностях: в доброте, которую он не стеснялся проявлять; в человеческой слабости, которую не пытался скрыть за маской силы; в таланте, который он без остатка отдавал людям, «постоянно раздавая свое сердце». Он не играл человечность. Он ею был. И в этом — главный и окончательный секрет Евгения Павловича Леонова.