Первая ночь в доме стала для Анны пыткой бодрствования. Зловещую пустую раму она завесила старым пледом, но ощущение, что из-под ткани на неё смотрит тёмный, немигающий глаз, не покидало. Каждый шорох, каждый скрип старых балок заставлял её вздрагивать. Она лежала рядом со спящим Мишей на разложенном на полу матрасе, прислушиваясь к тишине, которая больше не казалась просто тишиной. Она была густой, внимательной, наполненной чужим присутствием.
Начало этой истории ЗДЕСЬ.
И был ещё тот шёпот. Он не звучал в ушах, а возникал прямо в голове, холодный и чужеродный, как ледяная игла под кожей. «Не смотри в осколки». Он повторялся с назойливой монотонностью, фоном к её паническим мыслям. Что это? Галлюцинация от стресса и усталости? Или дом, как и предполагала её детская интуиция, и вправду был не совсем… пустым?
Утром, под слабым осенним солнцем, страх немного отступил, уступив место практической необходимости. Нужно было убирать осколки. Анна, стараясь не смотреть на них прямо (внутренний голос тут же одобрительно затихал), аккуратно смела их в совок и ссыпала в старую картонную коробку, которую плотно заклеила скотчем. Выбросить её казалось логичным, но что-то удержало. Вместо этого она задвинула коробку в дальний угол кладовки под лестницей, подальше от глаз. «На всякий случай», — оправдала она себя, не понимая, перед кем.
Миша вёл себя странно. Обычно живой и любопытный, он теперь ходил по дому на цыпочках, часто замолкал на полуслове, прислушиваясь к чему-то своему. Его рисунки изменились. Раньше он рисовал машинки, солнышки и смешных людей. Теперь на листах появлялись хаотичные, нервные спирали и угловатые чёрные фигуры. Однажды Анна заглянула через его плечо и похолодела: на рисунке был изображён их дом, но из окна чердака, того самого «слепого глаза», тянулись длинные, щупальцевидные тени, а в дверном проёме, похожем на пустую раму зеркала, стоял человечек с лицом, полностью закрашенным чёрным.
— Миш, кто это? — стараясь, чтобы голос не дрогнул, спросила она.
Мальчик пожал плечами, не отрываясь от рисунка.
— Он живёт тут. Он говорит, что его дом. А мы… мы гости. Недолгие.
Это «недолгие» прозвучало так бесстрастно и взросло, что у Анны по спине побежали мурашки. Она попыталась убедить себя, что это детская фантазия, обострённая переездом и странной историей с зеркалом. Но убедить не получалось. Потому что дом начал меняться.
Маленькие, почти незаметные изменения, которые можно было бы списать на старение здания, если бы они не были такими… целенаправленными. Дверь в чулан на втором этаже, которую Анна точно запомнила закрытой, теперь была всегда приоткрыта ровно на ширину ладони. Из щели тянуло ледяным, затхлым воздухом. Однажды утром она нашла на кухонном столе лужицу мутной, холодной воды, хотя все краны были исправны и закрыты. А однажды ночью её разбудил тихий, но отчётливый звук — звон бьющегося стекла, будто где-то упал и разбился стакан. Она обыскала весь первый этаж — ничего. Звук, по её ощущениям, шёл сверху, с чердака. Подниматься туда в одиночку, в темноте, у неё не хватило духа.
Шёпот в её голове стал чаще. Теперь к запрету «не смотреть» добавилось новое, настойчивое: «Собери. Должно быть целое». Это было похоже на навязчивую идею, мысль, которую ей кто-то внушал. Анна отчаянно сопротивлялась, но однажды, проходя мимо кладовки, она остановилась как вкопанная. Рука сама потянулась к двери. Ей дико, до тошноты, захотелось открыть коробку с осколками, высыпать их на пол и начать что-то из них складывать.
Она с силой вырвалась из этого импульса, прислонилась к стене, тяжело дыша. Это было не её желание. Это шло извне. И оно было связано с тем, что происходит с Мишей.
Мальчик всё чаще уходил в себя. Он мог подолгу сидеть и смотреть в стену, шевеля губами, будто разговаривая с кем-то. Его голос иногда менялся, становясь чуть более грубым, чуть более властным. Однажды за завтраком он сказал, не глядя на мать:
— Он не любит, когда его дразнят. Не надо его злить.
— Кто «он», малыш? — спросила Анна, леденящим ужасом ощущая, что знает ответ.
Миша медленно повернул к ней голову. В его обычно ясных, синих глазах мелькнуло что-то тёмное, словно на дне.
— Тот, кто в раме. Он говорит, ты сломала его лицо. Теперь он хочет моё.
В тот вечер Анна обнаружила первый новый осколок. Он лежал на подоконнике в Мишиной комнате, идеально чистый, острый, с серебряной изнанкой. Его там не было днём. Она взяла его, и холод тут же пронзил пальцы, дойдя до кости. В отражении она мельком увидела не свою комнату, а тёмный коридор, уходящий вглубь, и в конце его — смутный силуэт, слишком высокий и тонкий для человека.
Она с криком отшвырнула осколок. Он упал на ковёр, но не разбился, лишь легонько звякнул. Шёпот в её голове взревел торжествующе: «Один!»
И тут Анна поняла. Сущность, дух, что бы это ни было — оно не могло просто выйти. Его сила была рассеяна в осколках разбитого зеркала. Оно хотело, чтобы его собрали. А Миша, с его детской впечатлительностью и чистой энергетикой, был идеальным инструментом, проводником. Оно подчиняло его волю, заставляло находить осколки и, вероятно, должно было заставить собрать их воедино. Но зачем? Чтобы вырваться в этот мир полностью? Или чтобы вселиться в Мишу, обретя «новое лицо»?
Мысль о том, что она сама, своим желанием избавиться от прошлого, запустила этот механизм ужаса, была невыносимой. Но теперь не время для самоедства. Нужно было защитить сына.
Она пыталась выбросить найденный осколок, отнести его подальше от дома. Но стоило ей отойти на пару сотен метров, как в голове начиналась невыносимая, давящая боль, а в ушах стоял плач Миши, хотя он был дома. Сила, связывающая осколки с домом (а может, с ней или с Мишей), была слишком велика. Она закопала осколок в саду под старой яблоней. На следующий день он лежал снова на том же подоконнике, будто его выкопала и принесла чья-то невидимая рука.
Анна чувствовала, как её рассудок трещит по швам. Она почти не спала, прислушиваясь к каждому звуку из комнаты сына. Однажды ночью она услышала, как он встаёт, и бросилась к нему. Миша стоял посреди комнаты в лунном свете, его лицо было безжизненной маской. Он медленно шагнул к углу, нагнулся и поднял с пола ещё один осколок, которого днём там не было.
— Миша! Нет! — закричала Анна, выбивая стеклышко у него из рук.
Мальчик вздрогнул, как от удара, и разрыдался. Он не помнил, как оказался на ногах и что делал.
«Собиратель» действовал через сны, через подсознание.
Анна поняла, что они проигрывают. Дом был на стороне сущности. Каждую ночь она находила новый осколок в случайном месте. Они появлялись, как грибы после дождя — на полках, в ящике стола, даже в кармане её собственного халата. Коробка в кладовке, которую она больше не решалась открывать, теперь иногда по ночам издавала тихий, сухой перезвон, будто осколки внутри шевелились и сталкивались друг с другом, пытаясь сложиться в узор.
Отчаяние начало превращаться в тихую, холодную ярость. Это был ЕЁ дом. ЕЁ сын. И какая-то тень из прошлого не имела права их отнимать. Нужно было бороться. Но как сражаться с тем, чего не видишь?
Ответ пришёл оттуда, откуда она не ждала. От самого зеркала. Вернее, от того, что в нём осталось.
Это случилось, когда Анна, в очередной раз пытаясь заснуть, уставилась в темноту. В голове, поверх навязчивого «Собери», пробился другой, совсем иной голос. Слабый, прерывистый, полный боли, но бесконечно тёплый и человечный. Женский голос.
«Доченька… не слушай его. Он лжёт…»
Анна села на кровати, сердце замерло. Это был не голос в голове. Это было воспоминание о голосе. Голосе бабушки Агафьи.
«Зеркало… не дверь. Это тюрьма. Меня и… его. Не давай мальчику смотреть… в осколки. Он будет видеть то, что хочет он… а не то, что есть…»
Сообщение было обрывочным, будто сигнал из-под толщи льда. Но Анна ухватилась за него. Бабушка! Она что-то знала. Она как-то заключила эту сущность в зеркало, заплатив собственной свободой? И теперь её душа, её память были заперты там же, пытаясь предупредить?
«Свет… нужен свет… не страх… он питается страхом…»
Голос стих, истощённый. Но в Анне что-то щёлкнуло. Питается страхом. Значит, её паника, ужас Миши — это пища для «Собирателя». А что если… что если не бояться? Что если посмотреть?
Не в осколки. ВНУТРЬ. В саму суть.
Она встала и пошла в прихожую. Плед всё так же висел на пустой раме. Дрожащей рукой Анна сорвала его.
Чёрный прямоугольник вобрал в себя весь свет из коридора. Это была не просто дыра в стене. Это был портал в абсолютную, анти-тьму, где не было ни отражений, ни света, ни жизни. И из неё дул леденящий ветер.
Анна сделала шаг вперёд. Она не смотрела на осколки у своих ног. Она смотрела в саму пустоту, туда, где должно было быть стекло. Она вглядывалась изо всех сил, наполняя взгляд не страхом, а гневом, материнской яростью, решимостью защитить своего ребёнка любой ценой.
— Убирайся, — прошептала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Это мой дом. Мой сын. Ты не получишь его.
И в глубине черноты что-то дрогнуло. Словно гигантская тень пошевелилась. Анне почудилось, что там, в бесконечной дали, на неё смотрят два тусклых, лишённых всякого света пятна. И в её голове, заглушая всё, пронесся не шёпот, а рёв чистой, беспримесной ненависти. Рёв, от которого задрожали стены и со звоном попадали все стаканы на кухне.
Анна не отступила. Она чувствовала, как холод обжигает ей лицо, как слёзы тут же замерзают на щеках. Но она стояла.
И тогда, сквозь рёв, снова, как тончайшая серебряная нить, пробился тёплый голос бабушки:
«Молодец… теперь… найди… книгу… на чердаке… под половицей… у окна… там… правда…»
На этом голос оборвался, а давление из пустой рамы внезапно исчезло, словно дверь куда-то притворили. Анна, вся дрожа, отпрянула. Перед ней снова была просто дыра в стене, ведущая в полость между балками. Но она знала — это затишье было обманчивым. Она бросила вызов. И «Собиратель» это запомнил.
Она обернулась. В дверях гостиной, освещённый лунным светом, стоял Миша. Но выражение его лица было не детским. Оно было древним, злобным и оскорблённым. Его губы, которые он сам не двигал, сложились в беззвучную, но чёткую фразу:
«Ты пожалеешь».
Потом он рухнул на пол как подкошенный.
С криком Анна бросилась к нему. Миша был без сознания, холодный как мрамор. Но сердце билось. Она подняла его, закутала в одеяло и всю оставшуюся ночь держала на руках, не переставая шептать слова любви и защиты.
Утром он пришёл в себя, слабый и ничего не помнящий. Анна накормила его, уложила на диван с мультиками и, отбросив все страхи, твёрдой походкой направилась к лестнице, ведущей на чердак.
Бабушка сказала — книга под половицей у окна. Там должна быть правда. И, возможно, ключ к тому, как уничтожить «Собирателя» раз и навсегда.
Лезть на чердак, где, возможно, её ждала ловушка, было безумием. Но оставлять сына в лапах этой тени — было бОльшим безумием. Рука на скрипучем люке дрожала, но она толкнула его вверх. Пахнуло пылью, плесенью и тем самым сладковатым запахом тления. С последней ступеньки Анна оглядела тесное, заваленное хламом пространство, освещённое только одним, запылённым слуховым окном — тем самым «слепым глазом» дома.
И тут её взгляд упал на пол под этим окном. Одна половица, в отличие от других, выглядела неровно, будто её когда-то приподнимали.
Сердце заколотилось с новой силой. Правда была здесь, в нескольких шагах. Но чердак был тихим. Слишком тихим. И Анна вдруг с абсолютной, леденящей уверенностью поняла: она здесь не одна. Что-то наблюдало за ней из глубокой тени под самой крышей, радуясь, что она, наконец, пришла туда, куда её и заманивали.