Девушке подробно разъяснили все анатомические особенности ее строения, от кончиков пальцев до круглых розовых ушей, а потом повторили еще пару раз, чтобы лучше запомнила. Засыпала она в твердой уверенности, что устраивает Александра безоговорочно и полностью, за исключением, разве что, своего поганого характера и мерзкой привычки к независимости. Но такие мелочи он согласен был терпеть бесконечно долго и даже не жалуясь.
Надо же, Индеец считает меня почти идеальной, проваливаясь в сон, успела подумать Кэти. Наверное, он просто еще не заметил, как стремительно исчезает его выпивка из бара.
_____
(52) цит. В.Шекспир «Много шума из ничего»
***
Смотреть, с каким видом в зал для ланчей «Сохо клуба» входят политики, было сплошным удовольствием. И неважно, был ли то матерый бизон или гиена на посылках, каждый из них на несколько секунд замирал на пороге комнаты, сканируя всех присутствующих напряженным взглядом. Определив соотношение сторонников к противникам, гость позволял себе слегка расслабиться и, кивая знакомым, проходил к своему столику.
Тем более странным выглядело явление Бориса Мелвилла, без разбору ослепляющего всех присутствующих сиянием хорошо отполированных и остро заточенных зубов. Это настораживало всех, кроме, пожалуй, одного Александра Гловера, спокойно наблюдавшего за приближением Мелвилла к его столу.
— Не возражаешь? — Борис отодвинул стул.
Тобиас Клейтон пожал плечами, а Гловер безразлично кивнул. После публикации в «Индепендент» и на сайте «Макдермид Дейли» серии статей, посвященных ходу выборной кампании, выяснение отношений стало неизбежным, а в своем нынешнем настроении Гловер даже желал, чтобы оно произошло наиболее болезненным образом. Его сын, Тим, носивший фамилию другого мужчины, разговаривал с ним всего один раз и только для того, чтобы попросить себе время осмыслить новость. Со времени их единственной встречи прошло уже три недели.
— Ходят слухи, что это ты пригрел под своим крылом писаку Макдермида.
Голос Мелвилла звучал подчеркнуто небрежно, но Александр заметил, как хищно прищурились его глаза и вздрогнули ноздри. Итак, Борис прочитал последнюю статью Кэти и ему хватило соображения связать воедино цепочку Хью-Кэти-Гловер. Или Лидия подсказала.
— Послушай, Александр, — Мелвилл наклонился вперед и понизил голос, — у меня складывается впечатление, что ты лично заинтересован в моем провале. Это так, да?
Вместо ответа Гловер улыбнулся своей фирменной «индейской» улыбкой. Да, говорил его взгляд, это очень личное. За вами, Мелвиллами, ого-го какой должок. Лидия забрала у меня сына, за это я сокрушу ее амбиции. Ей никогда не стать женой мэра, и ее муж, которого она столько лет терпела в надежде компенсировать неудачный брак социальным успехом, скатится вниз по той самой лестнице, по которой столько лет карабкался вверх. Не равноценный обмен, признаю, но это только начало.
— Что именно тебе не понравилось, Борис? Давай обсудим. Надеюсь, ты получил письмо Макдермида.
Отправка писем с предложением опротестовать статью была обычной практикой Хьюго, однако адресаты почти всегда воспринимали ее как утонченное издевательство. В результате, взамен доказательств своей неправоты Макдермид получал ответные письма адвокатов с обещанием засудить журналиста. Между строк же явно читалось желание кастрировать и распять ретивого писаку. Да, попытки были, но, как ни странно, они приводили только к раздуванию скандала и появлению новых нелицеприятных подробностей карьеры тех самых политиков. Некоторым из них это обошлось слишком дорого. Впрочем, кто сегодня о них помнит?
Стараясь не обращать внимание на ухмыляющегося Тобиаса, Гловер внимательно смотрел в лицо медленно краснеющего Мелвилла:
— Можешь опровергнуть хоть один факт? Или считаешь, что автор статьи каким-либо образом выражает свою неприязнь к тебе лично?
Судя по цвету лица Бориса, уже приближающегося к королевскому пурпурному, возразить ему было нечего. И это в очередной раз заставило Александра испытать тайную гордость за Кэти. Действительно, ничего личного, просто перечень законопроектов, которые поддерживал Мелвилл на протяжении всей своей карьеры, начиная с участии в иракской войне до предложения о повышении пенсионного возраста до 67-ми лет и поддержки сланцевиков, собирающихся добывать газ в Северном Йоркшире методом фрекинга.
Гловер первым прочитал эту статью с экрана ноутбука Кэти, и должен был признать, что ничем не прикрытые голые факты выглядят не просто зловеще — шокирующе.
— Ты его размазала по стене. Просто и красиво.
— Ничего себе «просто»! — Возмутилась Кэти в ответ. — Две недели работы в архивах. Надышалась пылью по самые ноздри. Думаешь, все это можно было раскопать в интернете?
Нельзя, он знал. Вернее, догадывался, что девушка часто пользуется материалами, собранными еще ее отцом — пухлыми бумажными папками, набитыми газетными вырезками, фотографиями и даже кассетами для магнитофона. Кто-то завещает своим детям в наследство недвижимость и банковские счета. Кэти от Люка Харди достался настоящий пороховой погреб и неуемное стремление докопаться до истины. И заботой Александра стало не допустить, чтобы из-за случайной искры ей оторвало руки-ноги.
Пары минут молчания хватило Мелвиллу, чтобы отдышаться:
— Чего ты добиваешься, Гловер? Ты же всегда соблюдал правила игры, помнишь? Ты подаешь шарик мне, я тебе. Ты-мне, я-тебе. Что изменилось? — По-носорожьи толстая шкура не мешала Борису иметь на удивление тонкий нюх. — Решил изменить правила?
— Наоборот, решил в кои-то веки сыграть честно. Пинг-понг на сковородках мне поднадоел, знаешь ли. — Так как брови вверх поползли не только у Бориса, но и у Тобиаса, пришлось пояснить: — Слышали о парне по прозвищу Амарилло Слим? — Не встретив в глазах собеседников понимания, глотнул из стакана воды и продолжил: — Живя в Вегасе, этот человек прославился заключением разного рода пари. Например, однажды он вызвал на поединок чемпиона мира по настольному теннису. Но по своей привычке оставил за собой право выбора, чем играть. И выбрал сковородки. Месяц потренировался и обставил мирового чемпиона. А потом сказал журналистам: «Мне нравится брать чемпиона и делать из него лоха». Вот этим мы с тобой, Борис, занимались много лет. Только с целым народом.
— И у нас это отлично получалось, приятель. — Огромные кулаки Мелвилла лежали по обе стороны тарелки с остывающей говядиной по-веллингтонски. — И тебя все устраивало.
— Я был глуп. Слишком увлекся этими играми и, проснувшись однажды утром, понял, что сам не заметил, как меня же и обокрали.
Обокрали, вот именно. Кто бы знал, каково это, жить и не догадываться, что много лет назад у тебя украли твое главное сокровище — сына. Гловер чувствовал, как непроизвольно твердеют мышцы лица, сводит от бессильной злобы челюсти, а рот наполняется горькой слюной. Жаль, что Борис этого не заметил, иначе не сказал бы:
— Разве я не честно расплачивался с тобой? — И подмигнул, на мгновение став похож на осеннюю вялую жабу, — и не только деньгами.
Уже не в первый раз Гловер давил в себе нестерпимое желание засветить Борису в глаз. Пришлось даже опустить руки под столешницу и крепко ухватить левой рукой запястье правой.
— Я же говорил, что был глуп. — И, не сдержавшись, брезгливо скривился. — Оно того не стоило.
Мелвилл резко выпрямился, словно получив порцию виски в лицо. Клейтон, напротив, наклонился вперед, в изумлении изучая неведомый доселе феномен: Бориса Мелвилла оскорбленного. Следующий жест поразил Тобиаса еще сильнее: схватив со стола вилку, Мелвилл на секунду завис, пристально глядя в лицо Гловера, затем со всего маху воткнул ее в говядину и, с грохотом оттолкнув стул, быстро прошел к выходу.
Тобиас Клейтон проводил его задумчивым взглядом:
— Не знаю, как насчет сковородок, — спокойно произнес он, — но, судя по приемам, которыми пользуется наш Бориска в своей предвыборной компании, он давно уже перешел к фехтованию на швабрах.
Гловер не ответил. Улыбаясь одними уголками рта, он пристально смотрел в широкую удаляющуюся спину, обтянутую серой тканью пиджака.
Уже выйдя на улицу, Борис Мелвилл наконец позволил себе оттянуть узел душившего его галстука. Легче не стало. Сняв галстук совсем, он медленно шел к припаркованной за углом машине и сам не замечал, как наматывает шелковую бордовую ленту на кулак.
«Оно того не стоило». Женщина, которую он когда-то так сильно хотел и так мучительно добивался, которую научился ненавидеть, когда узнал, что она давно уже спит с другим и не собирается разрывать эти отношения ради сохранения их брака… Эта женщина, даже не оценившая, чего ему стоило принять нынешний порядок вещей… так и не узнавшая, что он пережил, пока не получил на руки результаты теста на отцовства Питера… его Питера.
Зато для Гловера она не значила ничего, была всего лишь дешевой подстилкой, и теперь этот наглый говнюк сказал это ему, Борису, прямо в лицо.
Он сдохнет, если прямо сейчас не выпустит свой гнев, не утопит его в податливой женской плоти, не выплюнет в молодое беззащитное лицо. Руки уже не тряслись, когда он выбирал в телефоне знакомый контакт:
— Алло, Лидия… Мне нужна Марина… да, сейчас. Плевать, что не мой день. Плевать, я сказал! Пришли ее ко мне… и не задавай лишний вопросов. Буду через сорок минут.
* * *
Под восторженные «охи» и «ахи» кольцо шло по кругу уже в третий раз. Оправа из белого золота и небольшой, но очень чистый бриллиант — при электрическом свете он должен сверкать, как маленькая искра.
— Поздравляю, — Кэти улыбнулась и, минуя загребущие руки Нэнси из рекламного и Клер из бухгалтерии, вернула колечко на безымянный палец Эбби Куинлан. — Теперь ты невеста. Густаву хватило ума не упустить свой шанс.
— Ну да, — хихикнула в ответ Эбби, — теперь он гундит, что у него ноги мерзнут от страха.
— Зато все остальное, надеюсь, горячее, — вставила Нэнси. — Эххх, — она завистливо уставилась на чужое колечко, — если в ближайшее время не встречу хорошего парня, сама себе такое куплю.
— Не смеши, — поддела ее Клер, — после выплат по всем кредитам у тебя в кошельке останется разве что на пирожок с повидлом.
Нэнси приуныла еще больше. Зато Эбби в своем нынешнем блаженном состоянии готова была посочувствовать даже Серому Волку, не сумевшему переварить Красную Шапочку. Она вытащила из-за воротника джемпера цепочку, демонстрируя странную подвеску — облезлая и слегка тронутая ржавчиной железка с красным стеклышком:
— Смотри, это мое первое колечко. В пять лет мама купила мне набор «Принцесса». Диадема и колье приказали долго жить, а колечко я носила даже в школе, пока оно налезало хоть на мизинец.
— Красиво живешь, подруга, — засмеялась Кэти, — я свои первые кольца делала сама. Из одуванчиков.
И кольца, и диадемы, и ожерелья, больше похожие на каторжные цепи. Делалось это просто: нужно было большим пальцем отстрелить со стебля золотую головку цветка, а сам стебель свернуть колечком и заправить его узкий конец в широкое, истекающее горьким млечным соком, отверстие. Цепями можно было многократно опутать руки и плечи, обхватить место, предназначенное для будущей талии, свесить концы до колен и гордо дышать горечью умирающих цветов, чувствуя себя самой красивой из заколдованных принцесс.
Бабушка не ругала за пятна на одежде и руках, но вносить сокровища в дом не позволяла. А после обеда волшебство рассеивалось, и оставленные на пороге драгоценности превращались в кучку бурой травы. Кэти так ни разу и не удалось застать момент, когда ее карета превращается в тыкву.
— Это были самые красивые в мире кольца.
Эбби, единственная посвященная в историю с предложением Гловера, скептически поджала губы. Она до сих пор отказывалась верить в психическое здоровье подруги, отвергшей брильянт в пять каратов. Даже, не сдержавшись, покричала на эту рыжую бестолочь:
— Дурочка, твой парень собирался припарковать на твой пальчик целый феррари! Ты понимаешь, от чего отказалась?
Привыкшая к бурному темпераменту подруги, Кэти дала той выпустить пар, а затем плеснула в чашку с кофе щедрую порцию сливок:
— Не в кольцах счастье, Эбби.
Похоже, в тот день Эбби было не суждено выпить свой кофе спокойно и с удовольствием. Она закашлялась и вытаращила глаза:
— А в чем?
— Понятия не имею, — честно призналась Кэти. — Но когда я счастлива, я это сразу понимаю. Разве не так?
Поэтому сейчас Кэти с чистой совестью спросила подругу:
— Эбби, ты счастлива?
— Да, — призналась та, слегка порозовев и блестя глазами.
— А отчего?
Практичная Эбби всегда точно знала, чего хочет и что ей нравится:
— Сейчас оттого, что днем на работе я сильная женщина, решающая кучу проблем, а вечером дома — маленькая девочка, чьи проблемы решает любимый мужчина. Вот!
А месяцев через семь ее счастье можно будет взять на руки и прижать к груди, подумала Кэти и подмигнула подруге с самым что ни на есть заговорщическим видом. Всем остальным об этом пока знать не полагалось, да Нэнси с Клер тем и были хороши, что умели удержаться от излишних вопросов. Вместо этого они дружно подняли свои кружки с чаем и чокнулись со стаканом апельсинового сока:
— Ну, Эбби, за то, чтобы тебе все завидовали, а нагадить не могли.
— Отличный тост!
— Спасибо, девчонки!
— Чин-чин!
«Чин-чин», отозвался телефон в кармане Кэти.
— Алло, это я… Приезжай срочно. Белоснежка только что вошла в отель. Нервничала. Минут пять стояла перед входом. Мелвилл уже приехал. Думаю, часа два у тебя есть, но все же поторопись. Пора с ней поговорить…
Кэти залпом проглотила остатки чая, пробормотала: «Простите, срочно вызывают» и, на бегу пытаясь попасть руками в рукава пальто, поспешила к выходу из кафе. Уже в дверях она обернулась, чтобы в последний раз посмотреть на подружек. Нэнси помахала ей рукой, Клер послала воздушный поцелуй, а Эбби показала кулак. Пока, девочки.
***
Отмоется ли она когда-нибудь от этой грязи? Марина снова попыталась сделать глоток чаю, но губы тряслись, челюсть ходила ходуном, и девушка опустила большую фаянсовую чашку на блюдце. Из-под прозрачной глазури ей улыбался толстый рыжий кот.
Хорошо тебе, невольно подумала она. Тебе паспорт не нужен. Усы, лапы и хвост твои документы. А мне что делать прикажете? И тут же ответила сама себе, невольно коснувшись синяка на запястье: «Что прикажут, то и буду делать». Рот наполнился горькой слюной, и она снова потянула чашку ко рту.
— Черт!
Часть горячей жидкости выплеснулась на блузку. Чай на черном не заметен, но несколько капель упало на голубые джинсы. Ощущение беспомощности и безысходности навалилось каменной плитой. Если бы не мама и бабушка там, дома, в Чернигове, наверное, вышла бы сейчас на тротуар и шагнула под первый проезжающий мимо грузовик. И об одном просила бы Бога: чтобы сразу, наверняка.
— Вот, возьмите.
Перед глазами возникла пачка бумажных носовых платков. Марина молча покачала головой. Пачка легла на столешницу рядом с чашкой:
— Пустяки. Берите. Это всего лишь салфетки.
Марина подняла голову. Перед ней стояла невысокая рыжая девушка с волосами, собранными в забавный пушистый хвост. Лисичка-сестричка смотрела со спокойным участием, чуть наклонив голову к плечу.
— Пятно — это мелочь, конечно. Но ходить мокрой неприятно.
Интересно, предложила бы она свою доброту и участие, если бы знала, какими жидкостями запятнали Марину полчаса назад. Этот подонок даже вымыться ей толком не позволил, только наскоро ополоснуть лицо, потому что с него текла… нет, она никогда не отмоется.
— Я присяду. Не возражаете?
Марина пожала плечами. Ну, присядь, детка, если такая небрезгливая. Девушка отлично представляла, чем сейчас от нее воняет. Самой хотелось дышать открытым ртом. Однако, рыжая и бровью не повела. Села, помахала официанту, заказала такую же чашку чаю, как у Марины и сразу положила под сахарницу пятерку. Начинать разговор не торопилась, кажется, даже не смотрела на свою визави. Ладно, сейчас я вытру пятно, допью этот чертов чай, и уйду отсюда.
Продолжение следует…