Егор Лыков вернулся в Уткино на исходе лета. Деревня, где он вырос, теперь напоминала заброшенный муравейник: покосившиеся избы, заросшие огороды, тишина, которую не нарушали даже петухи. Лишь старуха Марфа доживала свой век в крайней избе у леса.
- Ты бы, Егор, не шлялся по старым тропам, - сказала она, увидев его с ружьём. - Лес нынче не тот.
- Бабкины сказки, - усмехнулся Егор, проверяя патронташ. - Я тут каждую тропку с детства знаю.
Марфа покачала головой, поправила чёрный платок:
- Через Красную просеку не ходи. Там тропа не наша. Леший её стережёт.
Егор лишь рукой махнул. В его роду все были охотниками - дед, отец, дядя. Они брали дичь, оставляли подношения, чтили лес. Но Егор считал это пережитком: «Лес - ресурс. Не храм».
К полудню он достиг опушки. Воздух стоял густой, будто застывший. Ни птичьего щебета, ни шороха листвы. На границе леса, у начала Красной просеки, торчал старый колышек. К нему был привязан обрывок выцветшей красной ткани - оберег.
«Глупости», - подумал Егор и пнул колышек. Ткань упала в траву.
Шагнув в просеку, он сразу почувствовал: что‑то не так. Деревья стояли слишком плотно, их ветви переплетались, образуя свод, сквозь который не пробивалось солнце. Берёзы, обычно белые и стройные, были покрыты чёрными пятнами, словно гнилью. Ели выгибали ветви в странные узлы, будто пытались что‑то показать.
«Заблудился?» - мелькнула мысль. Но Егор тут же её отбросил: он знал эти места как свои пять пальцев.
Через час он понял: тропа ведёт по кругу. Каждый раз, сворачивая, он снова оказывался у той же кривой берёзы с чёрным дуплом. Часы остановились - стрелка замерла на 12:07. В кармане зазвонил телефон, но экран остался чёрным.
Тишина давила. И вдруг - шорох.
На тропе, в двадцати шагах, стоял кабан. Огромный, с клыками, потемневшими от времени. Егор вскинул ружьё, прицелился. Выстрел - и пуля прошла сквозь зверя, не задев его. Кабан медленно повернул голову. Его глаза были человеческими.
Егор отшатнулся. В тот же миг кабан исчез, а в воздухе повисло шёпотом:
- Чей ты? Чьё ты?
Голос шёл отовсюду - из‑под корней, с ветвей, из самой земли. Егор бросился вперёд, не разбирая дороги. Ветви хлестали по лицу, корни цеплялись за сапоги. Он бежал, пока не выскочил на поляну.
Перед ним стоял тот самый колышек с красной тканью. Оберег лежал на том же месте, куда Егор его пнул.
Он опустился на землю, тяжело дыша. Ружьё валялось рядом. В ушах стучало: «Чей ты? Чьё ты?»
Из‑за деревьев показалась тень. Высокая, с длинными руками, лицо - как кора старого дуба. Глаза горели, словно угли в ночном костре.
- Ты перешёл черту, - произнёс голос, похожий на скрип ветвей. - Теперь плати.
Егор хотел вскочить, но ноги не слушались. Он лишь прошептал:
- Кто ты?
Тень склонила голову:
- Я - тот, кто помнит, чьё это место.
***
Егор не спал. Сидел у порога избы, сжимал в руках ружьё и вслушивался в ночную тишину. После встречи с тенью в лесу он бежал, не разбирая дороги, пока не рухнул у крыльца Марфы. Старуха молча впустила его, налила травяного отвара, но ни слова не спросила. Теперь её силуэт маячил у окна - будто ждала чего‑то.
- Он не отпустит, - прошептал Егор. - Я видел… его глаза.
Марфа повернулась, скрестила руки:
- Говорила тебе - не ходи через Красную просеку. Лес не прощает тех, кто плюёт на его законы.
Егор хотел возразить, но в этот миг за окном раздался шёпот:
- Чей ты? Чьё ты?
Голос обволакивал, проникал в череп, будто холодный туман. Егор рванулся к двери, распахнул её - и замер.
Перед ним стоял лес. Не поле, не дорога, а густая чаща с чёрными берёзами и узловатыми елями. Дом Марфы оказался в самом сердце чащи, словно гриб, выросший на гнилом пне.
Утро не наступило. Небо оставалось серым, как в предрассветных сумерках. Часы по‑прежнему показывали 12:07. Телефон не подавал признаков жизни.
Егор решил идти. Если тропа ведёт по кругу - надо найти разрыв в этом круге. Он взял ружьё, кусок хлеба, спички. На пороге обернулся к Марфе:
- Как мне выбраться?
Старуха медленно покачала головой:
- Ты уже не в том лесу, что вчера. Здесь свои тропы. Свои правила.
- И что мне делать?!
- Слушать. И помнить.
Через час он понял: лес играл с ним.
Он шёл строго на север, ориентируясь по мху на деревьях. Через двадцать минут вышел к той же кривой берёзе с чёрным дуплом. Проверил компас - стрелка крутилась, как безумная.
Тогда он решил идти вдоль ручья. Вода должна вывести к реке, а река - к людям. Но ручей внезапно оборвался, превратившись в мутное болото. Вдоль берега росли светящиеся грибы, их бледный свет очерчивал тропу - прямую, манящую вглубь.
«Не иди по светящимся грибам, - всплыла в памяти примета. - Кто ступит - заблудится навек».
Егор отступил.
Он попытался разжечь костёр - спички не зажигались. Чиркал одну за другой, но пламя не вспыхивало. Бросил коробок в траву - тот зашипел, как мокрый уголь.
Следующим был нож. Егор достал его, чтобы нарезать веток для шалаша, и случайно уронил. Нож вонзился в землю… остриём вверх.
Дурной знак.
Он вытащил клинок, провёл пальцем по лезвию. Капля крови упала на почву. В тот же миг в лесу стало тихо. Даже ветер замер.
А потом раздался лай.
Нет, не собак. Что‑то среднее между воем и хриплым смехом. Звук приближался со всех сторон.
Егор прижался к стволу. Сердце колотилось так, что, казалось, разбудит мертвецов. Лай превратился в шёпот:
- Ты взял, не отдав. Ты вошёл, не спросив. Ты плюнул на запрет. Теперь плати.
Из‑за деревьев выступили тени. Высокие, с длинными руками, лица - как кора, глаза - угли. Они не шли, а плыли, не касаясь земли.
Одна из теней протянула руку:
- Верни то, что украл.
- Я ничего не брал! - выкрикнул Егор.
Тень склонила голову:
- Ты взял жизнь. Каждую тушу, что ты унёс, лес помнит. Ты стрелял, не оставляя дара. Ты ходил, не спрашивая разрешения. Ты - вор.
Егор почувствовал, как ноги слабеют. Он достал из кармана патрон - единственный, оставшийся после выстрела в кабана. Бросил на землю:
-Вот. Возьмите.
Тени замерли. Потом одна из них наклонилась, коснулась патрона кончиком пальца. Металл зашипел, расплавился, как воск.
- Это не дар, - прошептала тень. - Дар- не то, что тебе не нужно. Дар - то, что ты отдаёшь с болью.
Сумерки сгустились. В воздухе запахло болотной тиной и чем‑то сладким - как гниющие ягоды.
И тогда Егор услышал голос.
Знакомый. Родной. Тот, что он не слышал десять лет.
- Егор…
Он обернулся. На краю тропы стояла женщина в старом платке, с глазами, как у его матери.
- Мама?.. - выдохнул он.
Фигура улыбнулась. Но в этой улыбке было что‑то неправильное. Что‑то чужое.
- Иди сюда, - позвала она. - Я покажу тебе дорогу.
Егор шагнул вперёд… и вдруг замер.
На шее фигуры, под платком, виднелись тёмные полосы - как следы от верёвки.
Его мать повесилась.
Егор отшатнулся. Фигура в платке не двигалась, но глаза её - те самые, материнские, - теперь горели не теплом, а холодным, нечеловеческим светом.
- Ты… не она, - прошептал он.
Фигура улыбнулась. Улыбка растянулась слишком широко, обнажив чёрные, словно обожжённые, зубы.
- А ты думал, лес будет играть по твоим правилам?
Голос был уже не материнским. Он звучал, как шелест сухих листьев, как скрип ветвей под ветром. Егор почувствовал, как земля под ногами стала мягче, будто пыталась утянуть его вниз.
Он побежал. Не разбирая дороги, сквозь колючие заросли, через бурелом. Ветви рвали одежду, царапали лицо, но он не останавливался. Пока не вылетел на небольшую поляну, где воздух стоял неподвижно, а деревья образовывали идеальный круг.
В центре круга стоял он.
Высокий, с телом, похожим на переплетённые корни, с лицом из коры и глазницами, в которых тлели угольные зрачки. Леший.
- Ты бежал, - произнёс он без улыбки. - Но от себя не убежишь.
Егор сглотнул. Ружьё было бесполезно. Нож - лишь железо. Он поднял руки:
- Что тебе нужно?
- То, что ты должен был отдать давно. Уважение. Пока я смог забрать только твое время...
Леший сделал шаг вперёд. Земля под его ногами не проминалась.
- Ты брал жизнь, не оставляя дара. Ты ходил по моим тропам, не спрашивая разрешения. Теперь плати.
Егор протянул дрожащей рукой нож:
- Возьми.
Леший даже не взглянул.
- Это не дар. Дар - то, что больно отдавать.
- У меня больше ничего нет!
- Есть.
Леший поднял руку. В воздухе повисли три образа:
- Старик с седой бородой - Дед Егора, обучал его читать следы и охотиться.
- Ружьё с резной рукоятью - отцовское, переданное перед смертью.
- Маленький крестик - единственное, что осталось у него от матери.
- Выбери, что отдашь, - сказал леший. - Но знай: первое - чтобы уйти. Второе - чтобы забыть. Третье - чтобы помнить.
Егор замер.
- Назови имя того, кто учил тебя уважать лес, - потребовал леший.
Егор открыл рот… и замолчал. Имя деда вертелось на языке, но ускользало. Он видел его лицо, руки, держащие капкан, но имя…
Деревья зашептали:
- И‑ва‑ан… И‑ва‑ан…
- Иван! - выкрикнул Егор.
Леший склонил голову:
- Хорошо. Ты помнишь.
- Выбирай! - раздалось из леса
Егор протянул руку и коснулся крестика. Металл оказался тёплым, почти живым. В тот же миг болото вспучилось, выбросив столб пара, а леший шагнул вперёд - теперь его лицо было в шаге от лица охотника.
- Ты выбрал память, - произнёс он тихо. - Значит, будешь помнить всегда.
Внезапно лес расступился.
Только что вокруг были ивы, чёрная вода и тени, а в следующий миг Егор стоял на опушке - там, где начиналась Красная просека. В руках у него был крестик, на запястье - тонкий шрам от пореза. Часы показывали 12:07.
Он обернулся. За спиной - ни болота, ни круга деревьев, ни лешего. Только привычная чаща, освещённая закатным солнцем.
«Это конец?» - подумал Егор.
И тут же услышал:
- Ты помнишь.
Голос шёл отовсюду - из‑под корней, с ветвей, из самой земли. Егор сглотнул, сжал крестик в кулаке.
- Да, - сказал он вслух. - Я помню.