Восемнадцатого июня тысяча девятьсот тридцать шестого года, стоя у окна своей квартиры на Тверской, Екатерина Павловна Пешкова вглядывалась в серое московское небо. Где-то там, в Горках, за городом, в огромном казенном особняке угасал ее Алеша. Не муж уже давно, они расстались они больше тридцати лет назад. Но и не бывший муж. Просто Алеша. Ее единственный.
Телефон на столе молчал. А ведь еще вчера звонили чуть не каждый час. То Крючков, секретарь, то доктор Левин.
«Екатерина Павловна, ему лучше. Кризис, кажется, миновал».
Но сегодня ни звука. Почему они молчат...
Она взяла со стола старую фотографию. Самара, тысяча восемьсот девяносто шестой год.
Молодой, устремлённый Пешков в каком-то нелепом пиджаке, который ему явно велик. Рядом она сама, такая худенькая девушка-корректор с аккуратно уложенными волосами. Тогда они только поженились. Тогда он еще не был Горьким.
Самара. Начало
В редакцию «Самарской газеты», где Катя работала корректором, Алексей Пешков явился как-то осенним днем с рукописью, испещренной ошибками.
Высокий, нескладный, с руками, которые никак не умещались в карманы. Говорил торопливо, глотая слова, а взгляд такой живой, пронзительный, он так и сверлил собеседника.
«Вы же знаете, Екатерина Павловна, я школ не кончал, — смущенно объяснял он, когда она в очередной раз возвращала ему текст, весь исчерканный красным. — Сам всему учился. По книжкам».
Она тогда еще подумала: «Интересно, много ли у него этих книжек было?»
Что Пешков самоучка, человек из низов, было видно сразу. И по одежде, и по манерам, и по тому отчаянному желанию писать, которое сквозило в каждой его строчке. Писать и рассказывать. О босяках и бродягах, о ночлежках и пароходах, о той самой жизни «на дне», куда Катя, дочь присяжного поверенного, никогда не заглядывала.
Первое время их общение было чисто деловым. Она правила его орфографию, он благодарно кивал и обещал «запомнить наконец, как пишется «будущее». Но как-то незаметно беседы стали длиннее. Алексей рассказывал о своих университетах, о пароходе, где работал буфетчиком, о пекарне, иконописной мастерской. О странствиях по Волге и Кавказу.
И Катя слушала, забывая о правках и запятых.
Когда он сделал ей предложение, отец пришел испугался:
«Босяк! Оборванец! У него даже фамилии приличной нет!»
Но Екатерина была упряма. И тридцатого августа тысяча восемьсот девяносто шестого года они поженились. Свидетелем был Владимир Короленко, наставник Алексея по литературному ремеслу.
Через год родился Максим. Крохотный, беспокойный, похожий на отца. Потом дочка Катенька. И какое-то время Екатерина была почти счастлива. Вела хозяйство, воспитывала детей, по вечерам слушала, как Алексей, расхаживая по комнате, читает ей новые рассказы.
«Макар Чудра», «Челкаш», «Старуха Изергиль».
Писал он быстро, азартно, будто боялся не успеть. И слава пришла так же стремительно, как он сам врывался в жизнь людей.
Странное это было чувство смотреть, как твой Алеша, вчера еще неизвестный провинциальный журналист, превращается в модного писателя Максима Горького.
Как у дверей начинают толпиться корреспонденты и поклонники. Как в петербургских салонах о нем спорят и рассуждают.
«Босяцкая романтика», «голос низов», «новый герой» — все эти слова словно относились к кому-то другому, не к ее Алеше, который по-прежнему забывал про запятые и курил одну папиросу за другой.
Первые трещины
Когда именно их семья дала первую трещину?
Не вспомнить уже. Может, в тот день, когда Катя случайно увидела Алешу на московской улице, когда он шел с какой-то молодой актрисой, смеялся, а потом вдруг обнял ее за талию.
Или раньше, когда после очередной поездки в Петербург он вернулся другим, каким-то возбужденным, отстраненным, будто мысли его были заняты чем-то совсем иным, не семьей.
«Я задыхаюсь, Катя, — сказал он однажды, — в этих четырех стенах. Мне нужно... не знаю... воздуха, что ли».
Она промолчала. Что ответишь на такое? Что семья, дети, уют - это не тюрьма, а дом? Но он и сам это знал. Только вот знать и принимать - разные вещи.
В тысяча девятьсот шестом году, когда маленькая Катенька умерла от менингита, что-то сломалось окончательно. Горький замкнулся, неделями не выходил из кабинета. А когда вышел, то объявил, что уезжает в Нижний. Там он познакомился с актрисой Художественного театра Марией Андреевой. И не вернулся.
Развод они так и не оформили.
«Зачем бумаги?» — сказал Алексей, когда она осторожно заговорила об этом.
И правда, зачем? Жить вместе они больше не могли, это стало ясно обоим. Но и порвать окончательно тоже не решались. Слишком много связывало. Максим, которому было всего семь. Общие друзья. И что-то еще, неуловимое, чему не подберешь названия.
Так они и остались в странных отношениях: он - с Андреевой, она - одна, с сыном. Но когда Алешу в тысяча девятьсот пятом году посадили в Петропавловскую крепость за революционную агитацию, первой к нему в тюрьму пришла не Мария Федоровна, а Екатерина Павловна.
С передачей, с книгами. И когда нужно было хлопотать об освобождении, к кому обращались все те же друзья? К ней. К законной жене.
Мария Андреева
Надо отдать Марии Федоровне должное, ревновать Алешу к бывшей супруге она не стала. Больше того, она относилась к Кате почти дружески, хотя и с некоторой снисходительностью примадонны к простой буржуазной жене.
Блестящая актриса Художественного театра, любимица публики, женщина с лучистыми глазами и романтичной репутацией.
Вот кто была достойна буревестника революции!
Впрочем, Алексей никогда не скрывал, что Андреева увлекла его не только красотой. Марксистка, революционерка, член партии с тысяча девятьсот четвертого года, на год раньше, чем он сам!
Именно она познакомила Горького с большевиками, свела с Лениным. Именно она, получив наследство от покончившего с собой Саввы Морозова, отдала большую часть денег на партийные нужды.
«Катюша, ты не можешь понять, — говорил он Екатерине, когда приезжал повидать сына, — какая она! Живет идеей. Горит ею. Вот с такими женщинами и строится новый мир».
Катя слушала и молчала. Что скажешь? Она и в самом деле не понимала этого горения. Ей нужен был просто человек, а не буревестник революции.
Почти двадцать лет прожили Алексей и Мария вместе. Годы в эмиграции, сначала в Америке, потом на Капри. Там, на итальянском острове, они устроили что-то вроде революционной школы для рабочих.
К ним приезжали Ленин, Луначарский, Богданов. Они спорили до хрипоты о будущем России, о том, каким должен быть новый человек.
А Мария Федоровна, хозяйка виллы, накрывала на стол, угощала гостей, вела хронику, словом, была идеальной музой для пролетарского писателя.
Но даже самая идеальная муза со временем изнашивается. Екатерина заметила первые признаки разлада еще в тысяча девятьсот двенадцатом, когда Алексей ненадолго приезжал в Россию. Он говорил о Марии с какой-то усталостью.
«Знаешь, Катя, иногда мне кажется, что она любит не меня, а того Горького, которого сама придумала. Писателя, революционера, трибуна. А я-то просто Алеша Пешков...»
Железная женщина
...Отодвинув от окна занавеску, Екатерина Павловна вгляделась в сумерки. Уже почти девять вечера. И все еще никаких известий. Ужас медленно подступал к горлу, но она гнала его прочь. Не время, он жив, он точно жив.
Осенью тысяча девятьсот девятнадцатого года, когда революция уже победила, но страна лежала в руинах, в жизнь Алексея вошла еще одна женщина. Мария Игнатьевна Закревская. По первому мужу Бенкендорф. Потом, для удобства, Будберг.
Баронесса, авантюристка, а по слухам - агент сразу трех разведок.
«Железной женщиной» назвал ее Алеша.
И это определение подходило ей куда больше, чем баронский титул. Она младше писателя на двадцать четыре года, она умудрялась руководить его жизнью так, что он этого даже не замечал.
Секретарь, переводчица, экономка, любовница, в общем, Мура была всем и сразу. И она умела быть необходимой.
Корней Чуковский, познакомивший их, потом рассказывал: «Горький на том первом заседании, хоть и не говорил ни слова Закревской, но все говорил для нее. Распустил весь павлиний хвост. Был остроумен, словоохотлив, блестящ, как гимназист на балу».
Екатерина улыбнулась, вспомнив эти слова. Да, Алеша и в пятьдесят два года оставался тем же мальчишкой, готовым на любые глупости ради женского внимания.
Но удивительно то, что Мура вовсе не была красавицей. Крупная, с тяжелыми чертами лица, небрежно одетая. И тем не менее мужчины сходили по ней с ума.
Английский дипломат Локкарт, которого после заговора выслали из России, годами не мог забыть свою русскую любовь.
Герберт Уэллс, гостивший у Горького, однажды «ошибся дверью» и попал в спальню секретарши. И тоже не смог забыть этой ошибки.
«Даже для самой любвеобильной женщины сразу два знаменитых писателя - это слишком много!» — сказала Мура ревнующему Горькому, когда тот застал ее с Уэллсом.
И Алексей... простил. Потому что без нее уже не мог. Она была ему нужна как воздух.
Тринадцать лет они прожили вместе. В Петрограде, потом в Германии, в Италии. Мура вела его переписку, переводила книги на английский, принимала гостей. Ей он посвятил «Жизнь Клима Самгина» - последний свой большой роман, который так и не успел закончить.
А в тысяча девятьсот тридцать третьем, когда Алексей окончательно вернулся в Советский Союз, Мура уехала в Англию. К Уэллсу.
«Почему ты ее отпустил?» — спросила тогда Екатерина. Алексей долго молчал, глядя в окно. А потом тихо сказал: «Она не хотела в клетку. Даже золотую».
Золотая клетка
А клетка и в самом деле была золотой.
Особняк на Малой Никитской бывшего миллионера Рябушинского.
Дача в Горках, где когда-то умер Ленин.
Еще одна дача в Крыму.
Штат прислуги. Персональные врачи.
Ежемесячное содержание в сто тридцать тысяч рублей, когда обычный врач получал триста, а писатель за книгу три тысячи.
«Земной бог», «второй человек в стране после Сталина», «буревестник революции, вернувшийся на родину».
Пресса захлебывалась от восторга.
Горький принимал иностранные делегации, произносил речи, возглавил Союз писателей СССР. Его имя носили улицы, театры, институты. В тысяча девятьсот тридцать четвертом переименовали даже родной Нижний Новгород.
Только почему-то писать Алексей почти перестал.
«Клима Самгина» так и не закончил, хотя работал над романом больше пятнадцати лет. Новых вещей не было. Зато сколько статей в газетах!
О радости строительства социализма, о великом Сталине, о счастливой жизни в лагерях. Да-да, в лагерях. После поездки на Соловки в тысяча девятьсот двадцать девятом Горький оставил в книге отзывов восторженную запись.
Правда, говорили, что там, на Соловках, к нему подошел четырнадцатилетний мальчик из детского барака. Рассказал всю правду о пытках, казнях, ужасах. Горький вышел из барака в слезах. Но мальчика с собой не взял. А сразу после отплытия парохода и мальчика не стало.
«Алеша, что с тобой?» — спросила Екатерина, когда он как-то поздним вечером явился к ней на Тверскую.
Он сидел, уронив голову на руки, курил одну папиросу за другой.
«Я не могу, Катюша. Не могу больше. Но и уехать не могу. Понимаешь? Максима не отпустят. Внуков не отпустят. Меня самого не отпустят. Я в западне».
После того разговора прошло всего два года. Но за эти два года случилось многое.
В тысяча девятьсот тридцать четвертом умер сын Максим от воспаления легких, как говорили врачи. Хотя ходили слухи, что отравили.
Зачем? Чтобы привязать отца к советской земле еще крепче внуками-сиротами.
Алексей постарел тогда за одну ночь. Екатерина видела его на похоронах серого, будто выцветшего. Максим был его единственным сыном от законного брака. Талантливый, хоть и неудачливый художник. Добрый, мягкий. И вот теперь в могиле на Новодевичьем, под памятником работы Мухиной.
Последние дни
Двадцать восьмого мая тысяча девятьсот тридцать шестого года, перед тем как уехать на дачу в Горки, Алексей попросил шофера завернуть на Новодевичье.
Постоял у могилы сына. Потом вдруг велел отвезти к могиле Надежды Аллилуевой, жены Сталина, трагически ушедшей из жизни четыре года назад.
«Зачем тебе это?» — спросила потом Екатерина. Он пожал плечами: «Не знаю. Захотелось».
А через три дня свалился с гриппом. Заразился, говорили, от внучек, которые болели в Москве. Хотя кто знает... В доме перед его приездом вся прислуга разом заболела ангиной. Семь человек сразу. Вывезли в изолятор ОГПУ, машину продезинфицировали специальным составом.
Восьмого июня вечером позвонил Крючков, его секретарь: «Екатерина Павловна, совсем плох. Велено попрощаться».
В Горки приехал сам Сталин с Молотовым и Ворошиловым. Думали, все уже кончено. Но акушерка Черткова, ухаживавшая за больным, сделала необходимую инъекцию для поддержания сердца.
И случилось чудо, он встал с постели, поговорил с гостями. Больше того, он пошел на поправку!
Шестнадцатого июня врачи уже говорили, что кризис миновал. А семнадцатого вечером ему вдруг стало хуже. Дыхание прервалось. Восемнадцатого в половине двенадцатого утра все было кончено.
***
...Телефонный звонок прорезал тишину квартиры. Екатерина Павловна вздрогнула, медленно подошла к столу. Трубка была холодной, скользкой от пота.
«Екатерина Павловна? Это Петр Петрович. Алексей Максимович скончался сегодня утром».
Она осторожно положила трубку на рычаг. Постояла так, глядя в стену. Потом вернулась к окну. Москва за стеклом жила обычной жизнью: ехали трамваи, шли люди, над Кремлем реяли красные флаги.
И только в ее квартире на Тверской время вдруг остановилось.
Господи, ну почему Алеша так и не научился беречь себя? Всю жизнь метался от босяцкой романтики к революционной риторике, от одной женщины к другой, от России к эмиграции и обратно. Искал свободу, а нашел золотую клетку. Звал бурю, а сам сгорел в ее пламени.
Завтра его тело привезут в Москву. Начнутся пышные, государственные проводы. В Колонном зале Дома Союзов будет лежать буревестник революции Максим Горький. Сталин лично выразит ей соболезнования законной вдове...
...Екатерина достала из ящика стола старое письмо.
«Катюша, я знаю, я не гожусь тебе в мужья. Неграмотный я, нескладный. Но я очень хочу писать. И очень хочу быть с тобой. Если согласишься, буду самым счастливым человеком на свете».
Был. На какое-то короткое время был. Пока не стал Горьким.
Эпилог
Урну с прахом Максима Горького, вопреки его завещанию похоронить рядом с сыном на Новодевичьем кладбище, по решению Политбюро замуровали в Кремлевской стене.
Екатерине Павловне Пешковой отказали даже в просьбе получить часть праха для захоронения в могиле Максима.
Через два года, в тысяча девятьсот тридцать восьмом, на судебном процессе по делу «антисоветского правотроцкистского блока» главу НКВД Генриха Ягоду, секретаря Горького Петра Крючкова и троих врачей обвинили в убийстве писателя. Всех расстреляли.
В шестидесятые годы, когда американский журналист спросил Екатерину Павловну о смерти Горького, она ответила: «Не спрашивайте меня об этом! Я трое суток заснуть не смогу, если буду с вами говорить об этом».
Она умерла в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году в возрасте восьмидесяти девяти лет. До конца жизни руководила Комитетом помощи политзаключенным - единственной легальной правозащитной организацией в СССР.
Спасла тысячи жизней. Но Алешу своего так и не спасла.
А дом на Малой Никитской, где последние годы жил Горький, теперь музей. Туда водят экскурсии, показывают кабинет писателя, его книги, рукописи. Только о том, как он метался по этим комнатам в последние месяцы, как просился обратно в Италию, как курил по семьдесят пять папирос в день, об этом экскурсоводы не рассказывают.