Всё началось, как это часто бывает, с кончины. Ушла в мир иной наша тётушка Софья Павловна. Женщина, надо сказать, достойная. Прожила жизнь неброскую, но чистую, оставив после себя старенькую, но крепкую квартиру на Петровском бульваре, да скромный сундучок сбережений, скопленных на похороны и, быть может, на новую шаль. До самой своей смерти она держала всех нас, своих родственников, в каком-то подобии единства. Мы собирались у неё на именины, пили чай из её старого самовара, слушали её бесконечные истории о былом. Но вот её не стало, и словно некий стержень вынули из нашего ветхого, наспех сколоченного семейства.
Я, Марина, дальняя племянница, всегда была скорее наблюдателем в этой веренице родственных лиц. Жила я скромно, переписывая бумаги в архиве, и, признаться, от наследства ничего особого не ждала. Но тут же, едва опустили гроб в мерзлую землю, началось.
Первой нарисовалась тётка Анна Петровна. Женщина сухая, с вечно поджатыми губами и взглядом, что мог продырявить стену. Она, будучи старшей сестрой покойной Софьи Павловны, считала себя главной претенденткой на всё. Пришла она на поминки в траурном платке, но глаза её так и рыскали по комнатам, оценивая старинную мебель, вазы, даже абажур.
— Ну, что ж, – промолвила она, едва усевшись за стол, где ещё дымился поминальный кисель. – Домишко-то недурной. Крепкий, хоть и обветшалый. И, полагаю, Софья, царство ей небесное, кое-что припасла. Не могла же она, будучи такой рачительной, оставить нас, родных, ни с чем.
Тут же подхватил её мысль дядя Сергей Иванович. Человек широкий, с красным лицом и вечным запахом дешёвого табака. Он, будучи единственным племянником мужского пола, всегда считал себя опорой семьи. При жизни Софьи Павловны он часто занимал у неё "на развитие" или "на здоровье", никогда не возвращая.
— Само собой! – громогласно заявил Сергей Иванович, хлопнув себя по колену. – Софья Павловна знала, кому оставить! У меня, как вы знаете, трое детей, да жена хворает. Мне нужнее всех! А эти, – он кивнул в сторону кузины Веры и её мужа, – у них и так всё есть!
Кузина Вера, молодая женщина, но с лицом, на котором уже отпечаталась некая усталость от жизни, до того момента сидела тихо, утирая платком несуществующие слёзы. Но услышав слова дяди, она тут же вскинулась.
— Что значит, "всё есть"?! – почти истерично воскликнула Верочка. – У нас ипотека! А Софья Павловна, царство ей небесное, обещала мне на свадьбу фарфоровый сервиз! И, смею заметить, я чаще всех к ней ходила, помогала по хозяйству!
И началось. Едва успев помянуть усопшую, они уже принялись делить шкуру неубитого медведя. Сперва спорили о том, кто чаще навещал Софью Павловну. Потом перешли к тому, кто больше нуждается. Затем в ход пошли старые обиды, забытые ссоры, давние недомолвки. Дом, ещё час назад наполненный тишиной и запахом ладана, теперь гудел, как разворошённый улей.
На оглашение завещания явились все, словно на парад. Нотариус, маленький, лысеющий человечек в пенсне, читал документ неспешно, с кашлем. Завещание было простым, без особых затей. Квартира делилась поровну между Анной Петровной, Сергеем Ивановичем и Верой. Мне же Софья Павловна оставила свой старый самовар да альбом с фотографиями. Сбережения, что лежали в чулке, завещались на содержание приюта для бездомных кошек.
И тут началось истинное столпотворение.
— Самовар?! – взвизгнула Анна Петровна. – Мне? Ей самовар?! Да я ей тридцать лет назад шубу подарила, а она мне какой-то самовар?!
— Кошки?! – взревел Сергей Иванович, побагровев. – На кошек?! Да я родной племянник! Она должна была мне, мне оставить! Это же прямое оскорбление!
— А фарфоровый сервиз?! – захныкала Верочка, глядя на нотариуса, словно он лично обманул её. – Она мне обещала! Это было при свидетелях! Это обман!
Начались крики, обвинения. Они, забыв про всё приличие, чуть ли не дрались прямо в кабинете нотариуса. Анна Петровна пыталась выхватить у Сергея Ивановиха лист завещания, Верочка хватала его за рукав, требуя "справедливости". Нотариус, бледный, лишь разводил руками, пытаясь утихомирить этот базар.
Дом Софьи Павловны стал полем битвы. Они, формально владея квартирой втроём, не могли договориться ни о чём. Анна Петровна требовала немедленно продать квартиру и поделить деньги, ибо ей, видите ли, нужен был новый протез. Сергей Иванович настаивал, что он будет жить в ней сам, а остальным "компенсирует" потом, когда "дела пойдут в гору". Верочка же считала, что квартира должна достаться ей, ибо ей, молодой, "нужно куда-то расти".
Сперва они просто спорили, потом перешли к взаимным оскорблениям, затем – к открытым угрозам. Дядя Сергей, будучи человеком вспыльчивым и не чуждым крепкому слову, набрасывался на Анну Петровну, обвиняя её в скупости и "змеином сердце". Та в ответ называла его пьяницей и аферистом. Верочка же, до того робкая, превзошла их всех в искусстве интриг. Она писала доносы на Сергея Ивановича в ЖЭК, обвиняя его в порче имущества, а на Анну Петровну – в налоговую, намекая на её "скрытые доходы".
Всё шло под откос. Квартира, которую Софья Павловна содержала в образцовом порядке, стала приходить в упадок. Никто не хотел платить за коммунальные услуги, ремонт. Однажды дядя Сергей, в приступе ярости, выломал дверь в одну из комнат, где Анна Петровна без его ведома складировала свою мебель. После этого они перестали разговаривать вообще, общаясь лишь через адвокатов. Адвокаты же, разумеется, только подливали масла в огонь, выжимая из них последние копейки.
Я же, наблюдая всё это, чувствовала некое отвращение. Мой самовар, старенький, но уютный, стоял у меня на кухне, а альбом с фотографиями, где Софья Павловна молодая смеётся рядом с моим дедом, лежал на тумбочке. И я понимала, что тётушка оставила мне самое ценное – память, а не пыльный рубль.
Прошёл год. Квартира Софьи Павловны пустовала. Окна были забиты досками, с фасада обваливалась штукатурка. Она стояла посреди бульвара, как старый, забытый инвалид, никому не нужный. Ибо они, эти трое, так и не смогли договориться. Судебные тяжбы затянулись на месяцы, поглощая все их сбережения.
Анна Петровна, разорвав все отношения с Сергеем и Верой, осталась в полном одиночестве. Никто не хотел с ней общаться. Её протез, столь желанный, так и не был куплен, ибо все деньги ушли на адвокатов. Она стала ещё более сухой и желчной, сидя вечерами у окна в своей маленькой комнатке и проклиная всех и вся. Её "победа" над родственниками обернулась полным одиночеством.
Дядя Сергей Иванович, потерявший все деньги в судах и запутавшийся в долгах, совсем спился. Его дети отвернулись от него, жена ушла, ибо не вынесла его постоянных скандалов и пьянства. Он стал бродягой, порой его видели на бульваре, где когда-то стояла квартира Софьи Павловны, бормочущего что-то невразумительное и проклинающего "кошек" и "алчных баб".
Верочка, о, Верочка! Её ипотека, как ни странно, лишь увеличилась. В погоне за квартирой Софьи Павловны она забросила свою семью. Муж, устав от её бесконечных истерик и судебных тяжб, ушёл к другой. Она осталась одна с детьми и без денег. Её вечные придирки, её хитрость, её стремление "урвать свой кусок" разрушили её собственную жизнь. Она часто звонила мне, плакала в трубку, жаловалась на всех, но ни слова раскаяния в её голосе я не слышала. Лишь бесконечную, беззубую злобу.
И вот, любезный читатель, сижу я теперь в своей скромной комнатке. Мой самовар тихонько кипит, наполняя воздух запахом чая. Я перелистываю старые фотографии. Софья Павловна, дядя Сергей, Анна Петровна, совсем юная Верочка – все они ещё улыбаются, все ещё живы в этих пожелтевших снимках. И я думаю: как же так вышло? Как получилось, что жадность, словно чума, поразила их, превратив родных людей во врагов, а их "победу" – в проклятие?
Их победа обернулась взаимной ненавистью и проклятием, оставив всех у разбитого корыта. Они получили то, что так страстно желали, – свой "кусок", но потеряли нечто гораздо более ценное. Они потеряли друг друга. Они потеряли покой. Они потеряли себя. И теперь они живут, каждый в своих руинах, полных взаимной ненависти и одиночества. И нет в этом ни доли моего злорадства, лишь некая тихая, горькая печаль. Ибо такова, видимо, уж судьба человеческая.