— Ну что ж ты, Андрюша, совсем бедного родственника из себя корчишь? Прямо дешёвку какую-то принёс!
Тётя Зина держала в руках мой подарок — небольшую шкатулку из можжевельника — и рассматривала её так, словно я притащил на её юбилей пустую консервную банку. Вся кухня замерла. Даже музыка в гостиной, казалось, стала тише.
Я стоял у порога и чувствовал, как краснеет шея. Двадцать три года мне стукнуло в августе, а покраснеть от стыда могу до сих пор, как школьник. Мама говорила, это у нас семейное — папа тоже вспыхивал, когда нервничал.
— Зин, да ладно тебе, — дядя Володя попытался разрядить обстановку, но голос у него вышел неуверенный.
— Что "ладно"? — тётя развернулась к нему, прижимая шкатулку к груди. — Я, что ли, не достойна нормального подарка? Посмотри, что Светка из бухгалтерии принесла — сервиз на двенадцать персон! А племянничек родной выдал деревяшку размером с мыльницу!
В горле у меня пересохло. Руки сами собой сжались в кулаки. Я купил эту шкатулку в маленькой мастерской у старого резчика по дереву, нашёл его через трех знакомых. Две недели откладывал с зарплаты стажёра. Не скажу, что отдал последние деньги, но и лишних у меня не водилось — съёмная квартира на окраине, проездной, продукты. Шкатулка стоила три с половиной тысячи, а мастер рассказывал, что делал её почти месяц — резьба ручная, каждый завиток выпиливался отдельно.
— Тёть Зин, там работа ручная, — начал я, но она перебила:
— Ручная! Сейчас на рынке всё "ручное". Китайцы штампуют и говорят, что резали сами. Ты бы лучше духи купил приличные или коробку конфет.
Двоюродная сестра Оля, которая стояла рядом со своей мамой, покосилась на меня виноватым взглядом и отвернулась. Мы с ней дружили в детстве, но лет пять уж точно не виделись как следует. Она теперь в другом городе училась, на юриста.
— Может, за стол сядем? — предложила бабушка из гостиной. Её голос, всегда такой мягкий и примиряющий, сейчас звучал устало.
Я развернулся и пошёл к выходу. Просто развернулся и пошёл — механически, не думая. В прихожей натянул куртку, сунул ноги в кроссовки, даже не зашнуровав их.
— Андрей, стой! — крикнула мама из кухни, но я уже открыл дверь.
На лестнице пахло свежей краской — в подъезде недавно сделали ремонт, тётя Зина хвалилась этим в семейном чате. Я спустился, держась за холодные перила, и только на улице понял, что забыл телефон на полке в прихожей. Возвращаться не хотелось.
Шёл куда глаза глядят. Район я знал неплохо — бывал здесь в детстве, когда родители привозили меня к бабушке на выходные. Вот этот магазинчик помню, раньше был продуктовым, а теперь цветочный. А здесь стояла старая песочница, где я с Олей строил замки и рыл тоннели пластмассовым совком.
Сел на лавочку у детской площадки. Вечерело. Октябрь выдался тёплым, но сейчас уже подмораживало. Я сидел, уставившись в асфальт, и прокручивал в голове эту сцену. "Дешёвка". Даже не просто "недорогой подарок" или "скромный". Дешёвка.
Странно устроена память. Я вдруг вспомнил, как мне было лет двенадцать, и мы всей семьёй собрались у бабушки на Новый год. Тётя Зина тогда подарила мне энциклопедию про динозавров — толстенную, в твёрдом переплёте, с яркими картинками. Я был в восторге. Читал её каждый вечер перед сном, запоминал названия, показывал картинки друзьям. Потом случайно услышал разговор родителей на кухне: оказалось, энциклопедию тётя нашла на распродаже уценённых товаров. У книги был надорван корешок, поэтому её уценили раза в три. Мама тогда сказала папе: "Ну и что? Главное, что Андрюшке понравилось". А папа ответил: "Конечно. Цена не важна, когда от души".
От души. Я выбирал эту шкатулку два часа. Стоял в мастерской у мастера Петровича — седого, немного сутулого, но с твёрдыми натруженными руками — и рассматривал десяток вариантов. Он показывал мне, как идёт узор, как чувствуется дерево под пальцами, как пахнет можжевельник. "Это дерево долгожителей, парень, — говорил он. — Если хочешь человеку долгих лет пожелать, дари можжевельник. Наши предки верили, что он от сглаза оберегает и здоровье хранит". Я слушал, кивал и думал о тёте Зине, которой исполняется пятьдесят пять. О том, что хочу пожелать ей здоровья, чтобы ещё долго со своим Володей чай на кухне пила, чтобы Оля внуков привезла когда-нибудь.
А теперь эта шкатулка — дешёвка.
Кто-то сел рядом. Я даже не обернулся, так и сидел, сгорбившись, уткнувшись взглядом в землю.
— Мама у меня такая, — сказала Оля. — Сначала говорит, потом думает. Если вообще думает.
Я молчал. Ком в горле не давал ответить.
— Она сейчас там плачет. Бабушка ей весь мозг вынесла. Сказала, что стыдно так себя вести. Дядя Володя вообще ушёл в комнату и дверь закрыл.
— Ольга, мне всё равно, — выдавил я. — Серьёзно.
— Врёшь, — спокойно сказала она. — Если бы было всё равно, ты бы не сидел тут, как побитый пёс.
Я покосился на неё. Оля выросла, повзрослела — черты лица стали чётче, глаза серьёзнее. Но улыбка осталась прежней, та самая, с детства: чуть насмешливая, добрая.
— Помнишь, как мы в восьмом классе поссорились из-за компьютерной игры? — спросила она.
— Нет.
— Точно помнишь. Ты тогда пообещал мне пройти за меня какой-то уровень, а сам забыл. Я целую неделю с тобой не разговаривала. А потом бабушка нас посадила за стол, налила чаю и сказала: "Вот сидите теперь и молчите, пока не помиритесь. Мне на вас смотреть противно — родня, а ведёте себя, как чужие".
Я усмехнулся. Действительно, было такое. Мы тогда просидели минут сорок, угрюмо дуя в чашки, пока я не ляпнул что-то глупое, Оля не рассмеялась, и мы помирились.
— Зачем ты это вспомнила?
— К тому, что мы родня. И ссоримся иногда. И говорим гадости. Но всё равно остаёмся семьёй.
— Оль, твоя мама назвала мой подарок дешёвкой перед всеми гостями, — я наконец повернулся к ней лицом. — Ты представляешь, как это унизительно? Я, блин, копил на эту шкатулку. Я выбирал её специально, думал, что она понравится. А мне в ответ...
Голос сорвался. Я замолчал, сглотнул.
— Мама не знала, — тихо сказала Оля. — Она правда не знала. Думала, что ты купил на углу какую-нибудь безделушку. Ты же понимаешь, какая она. Ей всегда важно, что другие скажут. Вот Светлана из бухгалтерии принесла сервиз, дорогой такой, мама сразу в инстаграм выложила, написала: "Спасибо за роскошный подарок". А когда ты свою шкатулку достал, она, наверное, подумала...
— Подумала, что я жадный, да?
— Нет. Подумала, что ты про неё забыл. Что тебе всё равно. Что купил первое попавшееся, лишь бы отделаться.
Я откинулся на спинку лавочки. В небе загорались первые звёзды. Где-то вдалеке лаяла собака.
— А я про неё не забыл, — сказал я. — Я правда старался.
— Я знаю. И она сейчас тоже знает. Мастер этот, Петрович, он у неё карточку свою оставил когда-то. Несколько лет назад она у него рамку для фотографий заказывала. Так вот, бабушка сразу вспомнила, где ты шкатулку брал, позвонила ему, спросила. Он подтвердил, что ты приходил, выбирал долго, расспрашивал про значение можжевельника. Мама услышала и... сам понимаешь.
Мы помолчали. Холод пробирался под куртку, но вставать не хотелось.
— Знаешь, Андрей, моя мама — сложный человек, — продолжила Оля. — Она всю жизнь считала, что недостаточно хороша. Бабушка всегда ставила в пример твою маму: мол, Ирочка и умница, и красавица, и замуж удачно вышла. А Зинаида так, середнячок. Мама это помнит до сих пор. И каждый раз пытается доказать, что она чего-то стоит. Вот и сегодня хотела показать, какой у неё праздник шикарный, какие подарки ей дарят.
— Причём тут я?
— При том, что ты — сын той самой Ирочки. И для мамы важно было, чтобы ты принёс что-то... значительное. Чтобы она могла гордиться. Понимаешь? Это всё глупости, детские обиды, которые тянутся десятилетиями. Но от этого не легче.
Я вздохнул. В семейных историях всегда столько наслоений, столько невысказанного, что докопаться до правды невозможно. Кто-то кого-то когда-то обидел, кто-то недослышал, кто-то неправильно понял — и вот уже годами люди несут в себе эту занозу, не давая ей зажить.
— Слушай, а она хоть посмотрела, что внутри шкатулки? — спросил я.
Оля помотала головой.
— Там записка лежит. Я написал ей поздравление от руки, на красивой бумаге. Пожелал здоровья, счастья и... чтобы у неё всё сложилось, как она хочет.
Оля улыбнулась.
— Пойдём обратно?
— Не знаю. Мне как-то не очень хочется.
— Ну так нельзя. Ты же понимаешь, что бабушка будет переживать. Твоя мама тоже. Да и торт так и не попробовали, между прочим.
Я посмотрел на неё. Оля протянула мне руку, по-детски, как раньше, когда мы мирились после очередной ссоры.
— Ладно. Только если твоя мама ещё раз что-то такое скажет, я правда уйду.
— Не скажет. Обещаю. Она вообще сейчас слова вымолвить не может от стыда.
Мы вернулись к подъезду. Поднялись по лестнице. В квартире было тихо — только слышались приглушённые голоса из гостиной. На пороге нас встретила мама. Глаза у неё были красные.
— Андрюш, — она обняла меня крепко, по-матерински. — Прости.
— Мам, это не ты.
— Всё равно. Прости.
Тётя Зина сидела за столом, вцепившись в салфетку. Лицо у неё было заплаканное, тушь размазалась. Когда я вошёл, она вскинула голову, открыла рот, но ничего не сказала. Просто смотрела на меня виноватыми, испуганными глазами.
Я подошёл, опустился на стул напротив.
— Тёть Зин, — начал я, и голос у меня, как назло, дрогнул. — Я не хотел вас обидеть. Правда. Просто у меня сейчас денег не очень много, но я старался выбрать что-то... особенное.
Она всхлипнула и вдруг встала, обошла стол и обняла меня. Крепко так, судорожно, уткнувшись лицом в плечо.
— Андрюшенька, прости старую дуру, — бормотала она сквозь слёзы. — Я такая идиотка, такая идиотка. Я не подумала, не посмотрела. Петрович мне всё рассказал, какой ты молодец, как долго выбирал. А я... я просто дура.
Я неловко похлопал её по спине. Гости сидели притихшие, не зная, куда деваться.
— Всё нормально, — сказал я. — Забудем.
Она отстранилась, вытерла глаза ладонями, размазывая тушь ещё больше.
— Я записку твою прочитала. Спасибо тебе. Спасибо, родной.
Бабушка принесла из кухни торт — огромный, трёхъярусный, с розами из крема. Свечи зажгли, спели традиционное "С днём рожденья тебя". Тётя Зина задула их одним выдохом, всхлипывая и улыбаясь одновременно.
За столом постепенно разговоры возобновились. Дядя Володя открыл вино, разлил по бокалам. Подняли тост за именинницу, потом ещё один — за семью. Оля села рядом со мной, подмигнула и шепнула:
— Ну вот, всё и наладилось.
Я кивнул. В груди было странное чувство — облегчение, смешанное с усталостью.
Позже, когда гости начали расходиться, тётя Зина подошла ко мне снова. В руках у неё была та самая шкатулка.
— Можно я тебя кое о чём попрошу? — сказала она негромко.
— Конечно.
— Научишь меня в инстаграме красиво фотографии делать? Хочу свою шкатулку всем показать. И написать, что это племянник любимый подарил. Можно?
Я улыбнулся.
— Можно, тёть Зин. Научу.
Вышел на улицу уже поздно вечером. Мама шла рядом, мы молчали. На душе было спокойно. Ссора — она ведь тоже часть жизни. Часть этих запутанных, неловких, но таких родных отношений. Мы спорим, обижаемся, говорим гадости. А потом миримся, обнимаемся, пьём чай на кухне и вспоминаем, как в детстве строили замки из песка.