«Господин Чехов, простите, но вам необходимо уехать. Немедленно».
Невысокий человек в потертом пиджаке заговорщицки оглянулся на дверь гостиничного номера, будто опасаясь, что кто-то может подслушивать.
Берлин, июнь 1936 года...
За окном витал запах липы и свежего хлеба из ближайшей булочной, а в комнате сгущались сумерки. Михаил Александрович пристально посмотрел на гостя, попытался разглядеть лицо в полумраке. Кажется, кто-то из немецких антифашистов, знакомых по рижским временам.
— Я знаю, господин Чехов, вы не очень верите в знаки, но... — мужчина запнулся и облизнул губы. — Вчера ночью, на пустой улице, незнакомец крикнул вам: «Убирайся отсюда! Ты лишний, ты опасный!» Это был не случайный прохожий. Это было предупреждение.
Странное это было чувство: снова бежать, не успев толком устроиться на новом месте. Из России в Германию восемь лет назад, из Германии в Ригу, из Риги снова в Германию, теперь вот в Англию. Будто какой-то злой рок гнал и гнал по свету, не давая пустить корни.
«Вечный скиталец театра», — усмехнулся про себя Михаил Александрович.
***
Всё началось тогда, когда будущий «человек с тысячью лиц», как потом называла его американская пресса, был еще просто Мишей Чеховым, нервным мальчиком из разваливающейся петербургской семьи.
Отец его, Александр Павлович, человек талантливый, но слабый, писал рассказы под псевдонимом А. Седой. Мать металась между двумя старшими сыновьями от первого брака и маленьким Мишей. Денег не хватало. Зато хватало страха. Отцовских припадков Миша боялся до дрожи.
В 1907 году, когда Михаилу было всего шестнадцать, он поступил в театральную школу при Суворинском театре. Поступил не столько из любви к сцене, сколько от желания вырваться.
А потом влюбился в театр так страстно, что уже никакие страхи не могли заставить его уйти. Педагог Борис Глаголин быстро разглядел в нем нечто особенное.
«Этот мальчик будет играть стариков лучше, чем кто-либо», — говорил он, и был прав.
В 1912 году судьба Чехова круто повернулась. Константин Сергеевич Станиславский, уже к тому времени легенда русского театра, пригласил молодого актера в Московский Художественный театр.
И Миша, едва переступив порог МХТ, оказался в самом центре театрального урагана. Тут были и сам Станиславский с его неутомимыми исканиями «системы», и Леопольд Сулержицкий, верящий в преображающую силу искусства, и Евгений Вахтангов, мечтавший о театре будущего.
«Миша, ты - лужа, в которую улыбнулся Господь Бог», — сказал ему как-то Вахтангов, и Чехов долго не мог понять, это комплимент или насмешка.
А потом решил, что и то, и другое вместе. Да, в нем было что-то хаотичное, текучее, будто он сам не знал, куда растечется в следующую минуту. Но в этой «луже» и правда отражалось небо.
В 1914 году он женился. Ольга Книппер, племянница той самой Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой, жены Антона Павловича, была хороша собой, талантлива и честолюбива.
Ей было шестеадцать лет, она уже мечтала о большой сцене и большой любви. Миша дал ей и то, и другое.
Первые годы их брака были счастливыми. В 1916 году родилась дочка Ада. Только вот постепенно Михаил начал замечать, что его все чаще охватывает странное состояние, будто мир вокруг не настоящий, будто все происходящее только плохо сыгранный спектакль.
Весной 1917 года, во время репетиции «Чайки», Чехов вдруг встал посреди сцены, покачнулся и молча ушел. Просто взял и ушел, не доиграв. Для профессионального актера это было немыслимо.
Константин Сергеевич разгневался, коллеги недоумевали. А Михаил сидел дома, глядя в одну точку, и не мог объяснить, что с ним происходит. Двоюродный брат Владимир трагически ушел из жизни. И Мише вдруг показалось, что он тоже может. Что эта черная пропасть совсем рядом, стоит только шагнуть...
«Я страдаю нервной болезнью уже два с половиной года», — писал он Станиславскому, оправдываясь.
И это была правда. Только никто не знал, насколько страшная.
Ольга не выдержала.
Да и как было выдержать жизнь с человеком, который то горел творческим огнем, то погружался в такую тоску, что казался почти мертвым?
В 1917 году, одевшись и собрав чемодан, она наклонилась к мужу и сказала, приласкав его за волосы: «Какой ты некрасивый. Ну, прощай. Скоро забудешь». И поцеловав дружески, ушла. Забрала дочку и ушла навсегда.
Развод Чехов воспринял столь остро, что окружающие всерьез опасались за его рассудок.
А потом Михаил Александрович открыл частную актерскую студию прямо в своей квартире на Газетном переулке. Не от хорошей жизни, надо было как-то выживать, кормить больную мать. И вот тогда, между отчаянием и нищетой, он случайно увидел в витрине книжного магазина странную книгу: «Как достигнуть познания высших миров?». Автор - Рудольф Штайнер.
Странное это было чтение.
Антропософия или учение о том, что человек может развивать в себе сверхчувственные способности, что существуют высшие миры, доступные для познания.
Для кого-то это звучало как шарлатанство. Но для Михаила Чехова, балансирующего на грани нервного срыва, антропософия стала спасением.
«Самый счастливый период в моей жизни», — скажет он потом о времени, когда впервые услышал выступление Штайнера в 1922 году.
А вскоре после этого в его жизни появилась Ксения Циллер - спокойная и глубоко верующая немка. Перед свадьбой она даже ходила к батюшке спрашивать, не будет ли грехом венчаться с человеком, увлеченным антропософией.
Старец ее успокоил: «Это не религия, это духовный путь. И это хорошо».
Ксения стала его второй женой, его тихой гаванью. Но тихой гавани Чехову было не суждено.
В 1922 году Михаил Александрович возглавил Первую студию МХТ, которая через два года была преобразована во Второй МХАТ. Казалось бы покорена вершина.
И правда, роли сыпались одна ярче другой. Хлестаков в «Ревизоре» 1921 года стал легендой.
«Быть может, в первый раз за все те восемь десятилетий, которые насчитывает сценическая история «Ревизора» на русской сцене, явлен наконец-то тот Хлестаков, о котором писал сам Гоголь», — восторгался «Вестник театра».
Эрик XIV в постановке Вахтангова, Гамлет, царь Федор... «Среди актеров Чехов — то же, что Блок среди поэтов», — писал театральный критик Павел Марков.
И все же что-то шло не так.
В студии Чехов начал применять странные упражнения. Актеры перебрасывались мячами, представляя, что мяч - это эмоция. Делали особые жесты, которые Михаил Александрович называл «психологическими».
Говорил о «воображаемом центре» в теле, об эвритмии, искусстве видимой речи, которому учил Штайнер. Часть труппы смотрела на все это с недоумением, а то и с раздражением.
«Кокетничанье с боженькой», — ехидно писали в газетах.
В 1928 году, находясь на гастролях Художественного театра в Германии, Михаил Чехов принял решение не возвращаться. Написал длинное письмо наркому просвещения Луначарскому, объясняя, что в стране идёт травля в прессе, невозможность работать по своему методу.
Он боялся. Боялся ареста, боялся, что его студию закроют, что все, во что он верил, будет названо мракобесием. И был страх перед собственными призраками, которые становились все навязчивее.
Уезжал он налегке, но с огромным грузом воспоминаний и надежд.
«Я обязательно вернусь, — говорил Ксении. — Когда все успокоится, я вернусь». Она молча кивала, укладывая в чемодан его рубашки.
В Европе начались годы скитаний.
Германия, Латвия, снова Германия, Франция, Англия. Везде его встречали как знаменитость, всё же он был племянником великого Чехова, учеником Станиславского и звездой русского театра.
В Риге в 1932 году он впервые открыл свою театральную студию, уже не импровизированную, а настоящую, где начал учить молодых актеров своему методу. Преподавал в Каунасе, в Париже собирал полные залы, в Лондоне основал театральную школу в Дартингтон-холле.
Но тоска по родине не отпускала.
Письма друзьям полны горечи, ни одной по-настоящему значительной роли он больше не сыграл, только повторял московские триумфы. Европейский театр его разочаровывал.
«Здесь не понимают, что такое настоящее служение сцене», — жаловался он Ксении.
А тем временем в Советском Союзе о нем предпочитали не говорить. Слишком уж неудобной фигурой был Михаил Чехов, этот эмигрант, мистик и последователь Штайнера.
Имя его исчезло из театральных учебников, спектакли с его участием перестали упоминать. Только в узком кругу бывших коллег еще передавались легенды о его игре, о том, как он преображался на сцене, становясь то дряхлым стариком, то безумным королем, то мечущимся Гамлетом.
В 1936 году, после того самого ночного окрика на берлинской улице, Чехов уехал в Англию.
Два года спустя он почувствовал, что надвигается война, надо уезжать дальше. В 1939-м, когда в Европе уже полыхал пожар, он перебрался за океан в Америку. И там, в Голливуде, начался последний акт его жизни.
Поначалу было трудно.
Голливуд встретил русского актера настороженно. Кино он не любил, английский знал плохо, да и сам был уже немолод, почти пятьдесят лет. Но постепенно, благодаря энергии и преданности актера Георгия Жданова, взявшего на себя все организационные хлопоты, Михаилу Александровичу удалось открыть свою школу под названием «Акторз лаборатори».
И вот тут случилось то, о чем он и мечтать не смел.
Молодые американские актеры потянулись к нему, будто к источнику живой воды. Они ничего не знали о МХАТе и Станиславском, ничего не слышали о русском театре Серебряного века. Но они чувствовали, что этот невысокий человек с акцентом знает о театре нечто важное, чего не расскажут в обычных актерских школах.
Через студию Чехова прошли Юл Бриннер, Энтони Куинн, Грегори Пек, Клинт Иствуд.
И...Мэрилин Монро.
Белокурую красотку, которую поначалу мало кто принимал всерьез как актрису, Михаил Александрович научил настоящему мастерству.
«Вы можете стать большой драматической актрисой, — говорил он ей. — Только поверьте в себя и работайте».
Она верила. Он стал для нее почти отцом, наставником, которому можно было позвонить в три часа ночи и спросить совета.
В 1946 году вышел фильм Хичкока «Заворожённый», где Михаил Чехов сыграл доктора Брулова - мудрого психоаналитика. Роль была небольшая, но актёр вложил в неё всю свою душу. Американская киноакадемия номинировала его на «Оскар» в категории «Лучший актёр второго плана».
Не выиграл, но и сама номинация была триумфом.
Впрочем, кино его не вдохновляло.
«Я не киноактер, — признавался он Ксении. — Я человек театра. Но что делать? Надо жить».
Деньги нужны были не только на жизнь, но и на школу, на книги, на то, чтобы помогать эмигрантам из России, которых становилось все больше после войны.
В 1952 году на английском языке вышла его книга «О технике актёра». Это был итог всей жизни, основа его метода. Чехов называл эту книгу «подглядом», то есть наблюдением за техниками множества актеров, встреченных за всю жизнь в России, Латвии, Германии, Франции, Англии и Америке.
Он собрал и систематизировал огромное количество разрозненных приемов в единую школу. Книга стала настольной для многих поколений актеров по всему миру. Только не в России, там о ней еще долго не знали.
Здоровье с каждым годом сдавало.
Сердце, измученное годами нервного напряжения, скитаний, тоски по родине, давало сбои.
С 1947 года Михаил Александрович почти перестал сниматься, занимался в основном преподаванием. Ксения заваривала ему травяные чаи, как когда-то в России, клала на ночь грелку, заставляла отдыхать.
Но он не умел отдыхать. До последнего принимал студентов, правил рукописи будущих книг о Чехове, Станиславском, Немировиче-Данченко. Книги так и не были написаны.
Первого октября 1955 года, в Беверли-Хиллз, сердце Михаила Александровича Чехова остановилось. Ему было шестьдесят четыре. Похоронили его на голливудском кладбище Форест-Лон-Мемориал, «Лесная поляна». Ксения, пережившая мужа на много лет, до конца хранила верность его памяти.
***
Ну почему у него так никогда и не получилось вернуться?
Может, если бы не призраки в душе, не страхи, не это вечное бегство от самого себя... Может, решился бы, приехал в пятидесятые, когда хоть немного потеплело. Станиславский-то простил бы. Да и страна была уже не та. Но не решился. А может, и правильно. Кто знает, как бы встретили.
В 1972 году в газете «Наука и религия» появилась статья «Победа искусства», где говорилось, что Михаил Чехов использовал в своем учении антропософию Рудольфа Штайнера, что было неприемлемо.
Это была первая публикация о Чехове за много лет. Только в 1980-е его имя начало постепенно возвращаться на родину. Издали воспоминания, перевели книги, стали ставить спектакли по его методу.
Сегодня в Риге работает Русский театр имени Михаила Чехова. В Голливуде его метод преподают как классику. А в России актерские школы делятся на два лагеря. Одни изучают систему Станиславского, другие технику Чехова. Хотя, если разобраться, это ветви одного дерева. Дерева русского театра, которое Михаил Александрович так любил и от которого так и не смог до конца оторваться, сколько бы океанов между ними ни лежало.
Эх, Миша, Миша. Не сумел ты вернуться. А ведь так хотел...