Ви-и-итя! Домо-о-ой!
Голос мамы прорезал летний вечер, заглушая крики мальчишек и визг девчонок во дворе. Витька Морозов — это я — притормозил на полпути к воротам, куда мы с пацанами гоняли консервную банку вместо мяча.
— Щас! — заорал я в ответ, не поднимая головы.
— Немедленно, говорю! Суп стынет!
Я скривился. Какой суп в восемь вечера, когда солнце ещё высоко и во дворе самое интересное только начинается? Но спорить с мамой, когда она на балконе пятого этажа, а ты внизу перед всем двором — гиблое дело.
— Иду уже! — буркнул я и поплёлся к подъезду, провожаемый сочувственными взглядами друзей.
Лето восемьдесят третьего выдалось знойным. Асфальт во дворе плавился так, что на нём оставались следы от тапок. Но нас, парней, это не останавливало. Мы носились с утра до ночи, пока родители не начинали созывать нас домой — кто криком с балкона, кто высовываясь из форточки, а бабушки и вовсе выходили во двор, размахивая платками.
В те годы во дворе кипела настоящая жизнь. Не то что сейчас — все по квартирам попрятались, в телевизоры уставились. Тогда двор был нашей территорией, нашим королевством, где действовали свои законы.
— Слушай, Витёк, — Серёга Кузнецов, мой лучший друг с первого подъезда, схватил меня за локоть, — ты завтра точно выйдешь? У нас с пацанами из соседнего двора матч. Серьёзный.
— Постараюсь, — пообещал я, косясь на балкон, где мама уже исчезла, явно поджидая меня у двери. — Если предки не придумают какую-нибудь ерунду типа похода к бабушке.
Подъезд встретил прохладой и запахом борща — видимо, у соседей тоже кого-то звали ужинать. Я взлетел по ступенькам, перепрыгивая через две, и ворвался в квартиру.
— Руки помыл? — первым делом спросила мама, не оборачиваясь от плиты.
— Угу, — соврал я.
— Иди мой, — она всё-таки обернулась, и я понял, что обмануть её не удалось. — И переоденься. В чём это ты ходишь? Футболка грязная, шорты в земле.
Я посмотрел на себя. Действительно, выглядел не очень. Но разве это важно, когда в футбол играешь?
За ужином отец листал газету, изредка поднимая глаза на меня.
— Витя, — наконец заговорил он, откладывая «Правду», — тебе уже двенадцать. Пора понимать, что есть режим. Когда мать зовёт — надо идти сразу, а не через полчаса.
— Я же сказал «щас», — попытался оправдаться я.
— Вот именно, — вздохнула мама, разливая чай. — «Щас» у тебя растягивается на час. Пока все мамы во дворе не начнут шептаться, что мы тебя воспитывать не можем.
Вот это было больное место. Мама работала в заводской бухгалтерии, отец — мастером на том же заводе, и оба жутко боялись, что о нашей семье подумают плохо. В те времена это было важно — что скажут соседи, что решит коллектив.
— Нормально меня воспитываете, — буркнул я в тарелку с супом.
— То-то же, — отец снова взялся за газету. — Завтра к восьми вечера чтобы был дома. Без разговоров.
Я кивнул, зная, что завтра попробую выторговать хотя бы до девяти. Это была наша с родителями постоянная игра — они устанавливали одно время, я просил больше, и мы сходились где-то посередине.
На следующий день наш двор напоминал улей. Девчонки скакали через резиночку, мальчишки постарше гоняли в футбол, малышня копалась в песочнице под присмотром бабушек. А мы, компания двенадцати-тринадцатилетних, собирались на великое дело — матч с ребятами из соседнего двора.
— Значит так, — командовал Серёга, явно представляя себя тренером сборной. — Витёк на воротах, он лучше всех ловит. Димка и я нападаем, остальные — защита.
— А почему я опять в воротах? — возмутился я. — Хочу тоже гонять!
— Потому что ты один нормально мяч ловишь, — отрезал Серёга. — Остальные только руками махают.
Спорить было бесполезно. К тому же я действительно неплохо играл на воротах — рефлексы были хорошие.
Матч начался в пять вечера и разгорелся нешуточный. Соседи оказались крепкими ребятами, особенно один рыжий верзила, который так пинал мяч, что я два раза едва успевал отбить.
— Эй, Морозов, не спи там! — орал Димка, когда очередной мяч пролетал мимо меня в ворота.
— Сам не спи! — огрызался я. — Давай защищай получше!
Счёт был три-два в нашу пользу, когда я вдруг услышал знакомый голос:
— Ви-и-ита! Домо-о-ой!
Только не сейчас. Только не в самый разгар.
— Щас, мам! — заорал я, не отрываясь от игры.
— Сейчас значит сейчас! — голос мамы звучал строже обычного.
— Да подожди, мать, — пробормотал я себе под нос, надеясь, что она не расслышит. — Ещё пять минут...
Но мама, видимо, расслышала. Потому что через минуту балконная дверь захлопнулась, и я понял — сейчас она спустится во двор. А это означало скандал, позор и возможное лишение выхода на улицу на неделю.
— Пацаны, мне надо бежать, — сказал я, оставляя ворота.
— Ты чё! — возмутился Серёга. — Матч не закончен!
— Мать спустится — будет хуже, — я уже пятился к подъезду.
— Эх, Морозов, — покачал головой рыжий из соседнего двора, — маменькин сынок.
Кровь ударила в лицо. Обзываться маменькиным сынком в двенадцать лет — страшнее оскорбления не придумать.
— Ты чё сказал? — я сделал шаг вперёд, сжав кулаки.
— То и сказал, — усмехнулся рыжий. — Мамочка позвала, и ты сразу бежишь.
— А ты небось до полуночи шляешься, — выпалил я. — Потому что тебе дома никто не рад!
Рыжий побагровел. Серёга и Димка встали между нами.
— Всё, хватит, — Серёга взял меня за плечо. — Иди, Витёк. И правда, мать сейчас спустится.
Я поднялся домой, злой как чёрт. В квартире мама стояла посреди коридора со скрещёнными руками.
— Ты соображаешь, что творишь? — начала она. — Я тебя полчаса зову!
— Не полчаса, а пять минут! — вырвалось у меня.
— Не груби! — голос повысился. — Мало того что носишься до потери пульса, так ещё и не слушаешься!
— Все во дворе, а я один должен сидеть дома!
— Все, все... — мама махнула рукой. — Если все с балкона прыгнут, ты тоже прыгнешь?
Классика. Этот аргумент я слышал раз сто.
— Мам, ну там матч был, серьёзный, — попытался объяснить я. — Ещё пять минут, и мы бы закончили.
— Нет никаких пяти минут, — отрезала мама. — Я говорю «домой» — значит, домой. Немедленно. А не когда тебе захочется.
Вечер был испорчен. Я сидел у окна, наблюдая, как внизу продолжается матч без меня. Рыжий забил ещё один гол, и теперь счёт сравнялся. Серёга отчаянно махал руками, пытаясь объяснить что-то замене на воротах — Мишке Трофимову, который пропускал каждый второй удар.
— Злишься? — вдруг спросила мама, входя в комнату.
Я пожал плечами, не оборачиваясь.
Она присела рядом на подоконник.
— Витя, ты пойми. Я не для того тебя зову, чтобы позлить. Просто у нас режим. Отец приходит в семь, мы ужинаем вместе, как семья. Это важно.
— А утром он уходит в шесть, — буркнул я. — И мы тоже не завтракаем вместе.
Мама вздохнула.
— На работу надо. Ты же понимаешь.
Конечно, я понимал. Все родители в нашем дворе работали, кто на заводе, кто в магазине, кто учителем. И все хотели, чтобы семья хоть вечером собиралась вместе.
— Слушай, — мама положила руку мне на плечо, — давай договоримся. Если у тебя что-то важное — игра, например, — ты предупреждаешь заранее. Говоришь: мам, там матч до девяти. И я не буду звать раньше. Но если ты просто так гуляешь, то к восьми дома. Идёт?
Я посмотрел на неё. В её глазах не было злости, только усталость и желание найти компромисс.
— Идёт, — кивнул я.
Остаток лета прошёл по этой новой схеме. Если я предупреждал о чём-то серьёзном, родители не возражали против позднего возвращения. А в обычные дни я старался приходить к восьми сам, без напоминаний.
Однажды в конце августа я сидел на лавочке с Серёгой, мы обсуждали, как скоро начнётся школа и кончится вольная жизнь.
— Знаешь, Витёк, — вдруг сказал он, — мне мать тоже каждый день орёт с балкона. И я раньше бесился. А теперь думаю — представь, вырастем мы, уедем куда-нибудь. И не будет этого голоса: «Серё-о-ожа, домо-о-ой».
Я посмотрел на него удивлённо. Серёга редко философствовал.
— Ну и чё? — спросил я.
— А то, что будем вспоминать. Как мамы нас звали, как мы бесились, как двор был нашим. Это же не навсегда, Витёк.
Тогда я не придал значения его словам. Но много лет спустя, когда у меня появились свои дети, я вспомнил тот разговор. И понял, что Серёга был прав.
Мамин голос с балкона — это не просто призыв к ужину. Это знак, что тебя ждут, что ты нужен, что есть дом, куда всегда можно вернуться. Даже если сейчас во дворе самое интересное, даже если матч не закончен, даже если обидно уходить раньше всех.
В тот вечер, последний перед началом учебного года, я сам пришёл домой без зова. Мама удивилась, отец поднял брови, но никто ничего не сказал. Мы просто сели ужинать — как семья.
А на следующий день начались уроки, и летняя свобода кончилась. Но это уже совсем другая история.
Присоединяйтесь к нам!