Моя давняя знакомая Ирина последние годы жалуется на сына: тридцать два года, не работает, из дома не выходит. Я всегда думала, что он просто лентяй. Оказалось — всё гораздо серьёзнее и страшнее.
Иру я знаю лет пятнадцать. Мы вместе сидели в декретах, наши дети ходили в один садик. Её сын Максим всегда был тихим, умным мальчиком. Учился хорошо, в институт поступил с первого раза на бюджет, по специальности айтишник. У меня даже мысли не возникало, что с ним может быть что-то не так.
После института Макс устроился в неплохую компанию программистом. Снял квартиру, начал жить отдельно. Ирина гордилась сыном, показывала фотографии, рассказывала о его успехах. А потом что-то пошло не так.
Сначала Макс ушёл с работы. Сказал, что выгорел, нужен перерыв. Ирина отнеслась с пониманием: мол, отдохнёт месяц-другой и найдёт новое место. Но месяц превратился в полгода, потом в год.
Съёмную квартиру пришлось оставить, Макс вернулся к родителям. Сидел дома, в комнате, за компьютером. Мать думала: ищет работу, может фрилансит. На самом деле он просто играл в компьютерные игры. По четырнадцать часов в сутки.
— Я сначала не понимала, что происходит, — рассказывала мне вчера Ирина. — Думала, депрессия, сложный период. Пыталась разговаривать, уговаривать, предлагала помощь психолога. Он отмахивался, говорил, что всё нормально, скоро начнёт искать работу.
Прошло три года. Максиму тридцать два. Он до сих пор живёт с родителями, не работает, почти не выходит из комнаты. Питается бутербродами, которые мать оставляет у двери. Ночью играет, днём спит. С людьми почти не общается.
Ирина с мужем пытались жёстко поставить вопрос: или ищешь работу, или съезжаешь. Макс устраивал истерики, говорил, что они его не понимают, что у него нет сил, что жизнь потеряла смысл. Несколько раз у него были панические атаки. Родители испугались и отступили.
Недавно Ирина всё-таки уговорила его сходить к психотерапевту. Диагноз — игровая зависимость и социофобия. Доктор объяснил: это не просто лень. Это болезнь. Максу нужно серьёзное лечение, возможно, даже медикаментозное. Но самое главное — ему нужно захотеть лечиться.
А он не хочет. Говорит, что в виртуальном мире ему хорошо. Там он успешен, там у него друзья, там он чего-то достигает. А реальный мир кажется враждебным, пугающим, бессмысленным.
— Я каждый день думаю: где я ошиблась? — Ирина плакала, и мне было невыносимо тяжело её слушать. — Мы с мужем работаем, обеспечиваем его, кормим. По сути, мы сами держим его в этом состоянии. Но если мы перестанем — что будет? Он же не выживет самостоятельно.
Знаете, что самое страшное? Это не единичный случай. Психотерапевт сказал Ирине, что таких молодых людей становится всё больше. Они называются хикикомори — это термин пришёл из Японии. Люди, которые полностью изолируются от общества, живут в своих комнатах, не работают, не учатся, почти не контактируют с миром.
В Японии таких сотни тысяч. В России статистики нет, но специалисты говорят, что проблема растёт. Пандемия усугубила ситуацию — многие молодые люди ушли на удалёнку, потеряли социальные связи и не смогли вернуться к обычной жизни.
После разговора с Ириной я пришла домой и посмотрела на своих детей другими глазами. Младший сын, ему пятнадцать, постоянно сидит в телефоне. Старшая дочь, девятнадцать, после первого курса взяла академический отпуск, говорит, не понимает, зачем ей этот институт.
Раньше я просто ругалась: телефон положи, учиться иди. А теперь думаю: а вдруг это начало? Вдруг они тоже потихоньку уходят в свои виртуальные миры? Как понять, где проходит граница между обычной подростковой ленью и началом настоящей проблемы?
Ирина говорит, что винит себя за то, что упустила момент. Что надо было действовать раньше, жёстче, решительнее. Но ведь это её сын, её ребёнок. Как можно выгнать собственного ребёнка на улицу, даже если ему тридцать два?
Я не знаю ответа на этот вопрос. Знаю только, что современные технологии, которые должны были облегчить нам жизнь, для некоторых людей становятся капканом. Что виртуальная реальность может засосать так, что человек потеряет связь с настоящей жизнью. И что родители часто узнают об этом слишком поздно.
Максу сейчас пытаются помочь. Он начал ходить на групповую терапию, пробует искать хоть какую-то удалённую работу. Но процесс идёт тяжело. Три года изоляции не проходят бесследно.
Ирина просила меня рассказать эту историю. Говорит: может быть, кто-то узнает себя или своих близких и успеет что-то изменить, пока не стало слишком поздно.
Есть ли у вас в окружении люди, которые всё больше уходят в виртуальный мир? Как вы считаете, где родители должны остановиться — помогать взрослому ребёнку или дать ему столкнуться с реальностью? Ваши истории могут кому-то реально помочь.
Читайте также:
Муж опоздал с работы на два часа. Зашла в соцсети и увидела фото, после которого всё изменилось
Соседка оставила записку у моей двери. Содержание заставило меня срочно звонить в полицию