Ночью перед отправкой на передовую я решился, поехал. Туман был густой, молочный, и я давил на газ, будто сам не в себе. Пытаясь убежать от самого себя я прожил без малого десять лет. Моя новая жизнь, моя новая квартира в городе, моя новая очередная девушка — всё это карточный домик, который рухнет от одного неверного слова. А слово это было — твоё имя, которое я шептал ночами, вспоминая. Наташка.
Я летел к тебе, Наташка, чтобы сказать, наконец, «Прощай!». Выдохнуть это слово, как положено. Как должен был сделать. Не обещать, а попрощаться. Я ехал, чтобы просто с тобой попрощаться, Наташка. Разрезать последнюю нить, которая нас всё еще связывала и держала, и наконец-то стать свободным, уехать и, возможно, никогда не вернуться. Всё может быть. Я ехал и понимал, что пылаю от стыда, и от страха, что у меня получится извиниться перед тобой, попросить прощения.
Я увидев свет, одинокий огонёк в твоём окне, и сердце моё не сжалось от тоски. Оно забилось чаще. Свет в твоей избе деревянной. Как будто ты ждала, в час ночи сидела и ждала, не спала. Неужели ты знала? Ты всегда знала, что я всё равно вернусь? Вернусь и встану перед тобой на колени, чтобы ты простила, наташка? Я жил, как заплутавший, я просто трус. Настоящий трус. Ты сказала, что, хочешь свадьбы и ребенка, а я оставил тебе денег и сбежал.
Я уезжал, как будто на подработку, и отчаянное «прощай» так и не смог сказать нашему общему прошлому, которое таскал на себе, как каторжник тащит свои кандалы.
Я краснел и прятал грусть каждый раз, когда вспоминал твоё лицо. Не то, что сейчас, а то — молодое, веселое, с ямочками на щеках и озорными искорками в глазах.
Свет в твоем окне я увидел еще за рекой, не проехав мост. Жив этот мост? Выдержит машину?? Выдержал! Проехал! В кромешной тьме мои фары освещают путь. Свет в твоей избе! Точно! Ты не спала!
Дикий, животный порыв - быть рядом с этим светом.
Я вошёл во двор без приглашения, звякнула калитка, бросилась и зазвенела цепью собака, зарычала, сильнее. И когда ты встала у окна, залитая золотым светом лампы, у меня перехватило дыхание. Белые волосы, ты так поседела? Но нет, они были не седыми. Они были цвета спелой пшеницы, и свет играл в них, создавая нимб вокруг твоего лица. Эти твои золотые волосы оставили след в моей памяти, как вечное напоминание о чувствах первых и моей глупости. Я чувства променял, пытался забыть это сияние. Я променял тебя на тусклый комфорт чужой глупой жизни с друзьями, которыми я дорожил.
Я поднял лицо к небу, пытаясь избавиться от сдавливающего желание расплакаться. В небе горела звезда, а под этой звездой твой дом. И я понял: нет, не хватит сил мне войти туда… и сказать «прощай».
Но ты точно прочитала меня, едва я собирался бежать, открыла дверь.
Ты стояла в простом халате, босая, и смотрела на меня так, словно я не исчезал на пять долгих лет, а вышел на пять минут.
— Саша! Приехал!... Замёрз? Проходи скорей! — сказала ты, и в твоём голосе не было ни упрёка, ни вопроса.
От этих простых слов, от этого безропотного понимания, я отшатнулся и упал, уставившись в небо, где было уже не одна, а две звезды. Или у меня в глазах двоилось. Не от слабости я упал, а от обрушившегося на меня осознания всей глубины моего чувства. Подняться не было сил, чтобы просто зайти в твой старый дом. Я боялся, что нет ни дома, ни тебя, Наташка, или ты давно замужем, уехала. Я боялся и сейчас, что посмотрю и увижу старую покосившуюся избу, без света, заросшую, с заколоченными окнами. И эта хрупкая, совершенная реальность рассыплется.
— Вставай, — рассмеялась ты, Наташка, и твой смех был тем самым звонким синим колокольчиком, что будил меня по утрам все те годы, что мы были вместе. — Сейчас я помогу. Устал с дороги, не держат ноги? Ну ничего, отдохнёшь.
Я вошёл. Всё было так, как я помнил. Пахло хлебом и сушёной мятой, пахло молоком, немного пылью и сеном.
— Поешь? Я сейчас накрою на стол.... А потом, может, споёшь? Как раньше? Помнишь? — улыбнулась ты, ставя на стол мою любимую кружку, белую с синей каймой и двумя чайками.
И тогда я обнял тебя. Почувствовал, как бьётся твоё сердце. Ты стала другой, Наташка… Поправилась! Кругленькая стала Наташка! Ох ты, боже мой. Неужели я сказал это вслух? Да сказал, и мы оба рассмеялись. Ты поправилась, ты живая, настоящая! И стала только прекрасней!
А потом...
Мы пили крепкий чай.
Я забыл, что должен был сказать. Забыл, что приехал за этим. Прости и прощай. Я смотрел на тебя, и смотрел. Я больше не мог жить и не видеть твоих глаз.
— О чем поговорим? — с улыбкой спросила ты.
— Поговорим... о твоих глазах, — начинаю я, и слова даются мне невероятно трудно. — Да я скажу… — я замираю. Фраза «прости, Наташка» застревает в горле комом. Я не могу её выговорить. И не могу сказать «Прощай, Наташка». Потому что это будет самой чудовищной ложью в моей жизни. Я никогда не смогу больше попрощаться с тобой. И я вернусь. Я вернусь к тебе!
Ты смотрела на меня, и в твоих глазах не было ожидания. В них была тишина, и знание. Зачем я приехал, почему, куда я скоро поеду. Ты всё знала. Ты читала меня, мои мысли.
— Я жалею о том последнем разговоре. Его хочу вернуть назад. Я что-то тогда ляпнул... И эти слова заставили меня уехать.
И тогда ты подняла свою кружку с чаем.
— Ну, так давай за это, — сказала ты, и в уголках твоих глаз собрались лучики смешинок. — Давай за то, чтобы ты скорее возвращался.
И я понимаю, что вернусь. Я наконец-то вернусь домой. «Прощай» можно сказать только тому плохому, что уходит навсегда. А то хорошее, что живёт в сердце — оно не уходит. Оно ждёт.
Светом в окне. И копной белых, как спелая пшеница, волос.
Я вернусь, Наташка. Я точно знаю, что вернусь!
©Алиса Елисеева