— Выметайся отсюда! Я передумала дарить тебе квартиру! — мать ворвалась в комнату с пачкой документов, швырнула их на стол перед дочерью. — Думала, хоть ты меня не предашь, а ты такая же, как отец!
— Мам, ты о чем? — Алена отложила телефон, в глазах недоумение.
— Не прикидывайся! Соседка все рассказала. Ты уже и покупателей нашла, да? Собралась меня в дом престарелых сдать, как только документы оформим?
— Какая соседка? Какие покупатели? — дочь встала, руки дрожат.
Три месяца назад Валентина Петровна сама предложила переписать квартиру на дочь. Сидели на кухне, пили чай с баранками — те самые, с маком, что Аленка в детстве обожала.
— Все равно тебе достанется. Чего тянуть? — мать размешивала сахар, ложка звенела о стенки кружки. — Оформим дарственную, и дело с концом.
Алена тогда отнекивалась. Неудобно как-то, мать еще молодая, всего шестьдесят два. Но Валентина Петровна настояла — мол, так спокойнее, никто не отсудит, если что.
— Помнишь, как у Зинаиды племянники объявились после смерти? — мать кивнула на окно, за которым виднелась соседняя пятиэтажка. — Двадцать лет не видела, а тут прямо родные стали. Квартиру через суд делили, гробы ворочали.
Договорились начать оформление. Алена взяла отгул, обегала нотариусов, собрала документы. Мать только вздыхала — дорого, конечно, но надо.
Неделю назад все изменилось. Алена привезла матери продукты — как обычно, по субботам. Гречка, масло, курица, яблоки антоновские — мать другие не признавала.
— Что-то ты похудела, — заметила, разбирая пакеты. — Опять на диетах?
— Работа, мам. Отчетный период.
Валентина Петровна хмыкнула, полезла в холодильник раскладывать продукты. А вечером позвонила Клавдия с третьего этажа — та самая соседка, что вечно сплетни разносила.
— Валя, ты в курсе, что дочь твоя квартиру продавать собирается?
— С чего ты взяла?
— Да я своими глазами видела! Риелтора водила. Молодой такой, в костюме. По квартире ходили, все осматривали. Я в глазок подсмотрела, когда они на площадке стояли.
Сердце екнуло. Валентина Петровна бросила трубку, набрала дочери. Та не ответила — якобы совещание. А потом еще Клавдия подлила масла:
— Слышала, как он говорил — «После оформления сразу можем выставлять». Представляешь? Сразу после оформления!
— Это был не риелтор, мам! — Алена держалась за спинку стула, костяшки пальцев побелели. — Это сантехник! Трубу прорвало у меня, вызывала мастера!
— Сантехник в костюме? — мать скривилась. — За дуру меня держишь?
— Он после основной работы подрабатывает! Мам, ну ты же меня знаешь!
— Знала. Думала, знала, — Валентина Петровна собрала документы. — А Клавдия еще сказала, что ты про частный пансионат расспрашивала. Для престарелых.
Алена села на стул, закрыла лицо руками. Молчала долго, потом подняла голову:
— Расспрашивала. Для свекрови Маринки. У нее деменция началась, родственников нет. Марина места ищет, я помогаю.
— Врешь!
— Позвони Маринке, спроси!
— Заодно договорились небось! — мать схватила документы. — Знаешь что? Забудь про квартиру. Лучше бомжам завещаю, чем тебе!
Валентина Петровна ушла в спальню, хлопнула дверью. Алена осталась сидеть на кухне. На столе остался листок из пачки документов — справка из БТИ. Дочь машинально разгладила помятый край.
Вспомнила, как десять лет назад отец ушел к молодой. Тоже началось со сплетен Клавдии — видела, мол, Петровича с какой-то в кафе. Мать не поверила сначала, потом устроила скандал. А через месяц он собрал вещи.
— Мам, — Алена постучала в дверь. — Мам, открой.
— Уйди!
— Я не уйду. Слушай, ты сейчас делаешь то же самое, что тогда с папой. Веришь Клавдии больше, чем родным людям.
За дверью тишина. Потом щелкнул замок.
— Папа тебя предал, а не я, — Алена стояла на пороге. — Я каждую субботу к тебе езжу. Продукты вожу, к врачам записываю. Когда ты в больнице лежала, я отпуск взяла.
— Он тоже заботливый был, — мать сидела на кровати, сгорбившись. — А потом ушел.
Утром Алена привезла Марину. Та подтвердила историю про свекровь, показала документы пансионата. Клавдию вызвали для очной ставки — та замялась, призналась, что мужчину толком не разглядела.
— Ну показалось мне! — оправдывалась. — Я ж как лучше хотела!
Валентина Петровна молчала. Потом выгнала всех, осталась с дочерью.
— Прости, — выдавила через силу. — Погорячилась.
— Мам, давай отложим эту дарственную, — Алена взяла ее за руку. — Правда, не надо пока. Поживи спокойно, а там видно будет.
— Нет, — мать вытащила документы. — Оформляем. Но с условием.
— Каким?
— Если надумаешь продавать, пока я жива, — предупреди. По-честному. Не за спиной.
— Мам, да я не собираюсь...
— Обещай!
— Обещаю.
Через две недели оформили дарственную. Валентина Петровна вроде успокоилась, но червячок сомнения остался. Иногда ловила себя на том, что прислушивается — не водит ли дочь кого по квартире.
Прошло полгода. Алена по-прежнему приезжала по субботам. Но что-то изменилось. Разговоры стали короче, улыбки — реже. Дочь больше не задерживалась на чай, не рассказывала о работе.
— Что-то случилось? — спросила однажды Валентина Петровна.
— Все нормально, мам.
— Не ври мне!
Алена поставила пакеты на стол, повернулась к матери:
— Хочешь правду? Я устала доказывать, что я не враг. Устала от твоих подозрительных взглядов. Знаешь, что самое обидное? Ты мне так и не поверила. До конца не поверила.
— Я же извинилась!
— Извинилась, но не поверила. Я это вижу. И знаешь что? — Алена направилась к двери. — Квартира твоя мне не нужна. Можешь ее хоть Клавдии подарить. Я буду приезжать, помогать, но близости между нами больше нет. Ты ее убила своими подозрениями.
Дверь захлопнулась. Валентина Петровна осталась одна в своей квартире — полностью своей, защищенной от предательства. Только вот от одиночества документы не защищали.
В следующую субботу дочь привезла продукты. И через неделю тоже. Но больше не садилась пить чай с баранками. А Валентина Петровна не решалась предложить — боялась услышать отказ.
Квартира осталась при ней. Как и пустота внутри.