Когда дверь за Олегом захлопнулась, в квартире воцарилась не просто тишина. Это был вакуум. Словно из помещения выкачали весь воздух, которым я дышала двадцать лет, и закачали новый — колючий, морозный, от которого кружилась голова.
Я стояла в прихожей, глядя на пустую вешалку, где еще пять минут назад висело его кашемировое пальто. Пальто, которое мы выбирали три часа в дорогом бутике, потому что «Лена, я лицо семьи, мне нельзя ходить в ширпотребе». Я тогда сэкономила на своих сапогах, чтобы ему хватило.
Взгляд упал на пол. Ключи. Связка лежала у порога, растопырив металлические жала, как маленький мертвый еж. Я подняла их. Тяжелые. С брелоком в виде серебряного домика — мой подарок на десятую годовщину. «Пусть наш дом всегда будет твоей крепостью», — сказала я тогда. Какая же я была слепая. Это была не крепость. Это был плацдарм для захвата.
Первым делом я закрыла дверь на верхний замок, которым мы никогда не пользовались. Руки не дрожали — странно, но после истерики наступил ледяной штиль. Я чувствовала себя хирургом, которому предстоит долгая, кровавая, но необходимая операция по ампутации гангрены.
Я прошла на кухню. Там, на столе, остывал его недопитый чай. На спинке стула висело полотенце, брошенное им небрежно. Каждая вещь здесь кричала о нем. О том, как он любил комфорт. О том, как я этот комфорт создавала.
— Так, Лена, — сказала я вслух. Голос прозвучал хрипло. — Сначала дело. Эмоции потом.
Я достала смартфон и набрала номер Маши, моего давнего, еще институтского юриста. Мы не общались лет семь — Олег ее терпеть не мог. «Слишком умная, слишком жесткая, баба с яйцами», — говорил он. Теперь я понимала: он боялся. Хищники не любят, когда рядом есть кто-то, способный разглядеть их шкуру под овечьей маской.
— Маш, привет. Это Лена Скворцова.
— Лена? — голос в трубке был удивленным, но теплым. — Сколько лет! Что случилось? Ты звонишь в семь утра в воскресенье.
— Я развожусь. Мне нужен лучший адвокат по разделу имущества и, возможно, уголовному праву.
— Ого. Олег наконец-то показал зубы?
— Нет, Маш. Он показал истинное лицо. Я нашла его второй телефон. Он двадцать лет отчитывался перед матерью о том, как отжимает у меня квартиру.
На том конце провода повисла пауза.
— Приезжай ко мне в офис к десяти. И захвати этот телефон, если он у тебя.
— Телефон он вырвал. Но я кое-что запомнила. И у меня есть переписка в мессенджерах, которую я успела… — я запнулась. Я ведь соврала Олегу, что сфотографировала экран. У меня ничего не было, кроме моей памяти.
— Лена, — голос Маши стал жестким. — Если у нас нет скринов, будет сложнее. Но мы справимся. Езжай в МФЦ, бери выписки по всем счетам, где ты созаемщик или поручитель. Блокируй все карты, к которым у него есть доступ. Прямо сейчас, через приложение.
Я положила трубку и открыла банковское приложение.
На нашем «общем» накопительном счете, куда мы (а точнее я, со своих гонораров за переводы и репетиторство) откладывали на «старость», должно было быть около двух миллионов.
Баланс: 154 рубля 30 копеек.
Я моргнула. Обновила страницу. Цифры не изменились.
В истории операций — сплошные переводы. «Иванов», «Сидоров», снятие наличных в банкоматах. И даты. Последний крупный вывод — 500 тысяч — был три дня назад. Как раз когда я сказала, что хочу поменять машину.
Меня затрясло. Не от страха, от ярости. Он знал. Он готовился. Он выводил деньги постепенно, а перед финалом решил выгрести все подчистую. Значит, смс от «Генерала» про дачу было не просто планом — это был сигнал к финальной стадии операции.
Я не поехала в МФЦ сразу. Я начала обыск.
Впервые за двадцать лет я рылась в вещах собственного мужа без чувства вины. Я вытряхивала ящики его стола, прощупывала подкладку пиджаков, которые он не успел забрать (в чемодан полетело только самое необходимое).
В нижнем ящике комода, под стопкой старых журналов «Автомир», я нашла папку. Обычную синюю пластиковую папку.
В ней лежали чеки.
Аккуратно подколотые, рассортированные по датам.
«Леруа Мерлен, 15.05.2018. Плитка напольная, 45 000 руб.» — плательщик: Олег В.
«Сантехника-Онлайн, 20.06.2018. Ванна чугунная, 38 000 руб.» — плательщик: Олег В.
Я помнила эти дни. Мы были в магазине вместе. Я давала ему свою карту, потому что у него «не проходил платеж» или он «забыл пин-код». Или просто переводила ему деньги на счет перед покупкой, чтобы он расплатился и получил кэшбэк, который он так любил.
Оказывается, он расплачивался своей картой. Чтобы в чеке стояло его имя. Чтобы потом, в суде, доказать: ремонт делал он. Вкладывал свои средства. А значит, имеет право на долю в моей добрачной квартире, стоимость которой существенно выросла благодаря этим «неотделимым улучшениям».
Это была не просто жадность. Это была работа. Скрупулезная, бухгалтерская работа длиною в десятилетия.
Но самое страшное ждало меня не в папке с чеками.
В глубине шкафа, в коробке из-под обуви, где хранились гарантийные талоны на технику, я нашла медицинскую карту. Не из нашей поликлиники, а из частного центра «Мужское здоровье».
Даты начинались с 2003 года. Год нашей свадьбы.
Диагноз на первой странице: «Фертильность в норме».
Запись через месяц: «Вазэктомия проведена успешно».
Я села на пол прямо там, у шкафа.
Вазэктомия. В 2003 году. Через месяц после свадьбы.
Я вспомнила, как я плакала каждый месяц, когда приходили «эти дни». Как я пила гормоны, от которых меня разносило, как на дрожжах, а потом я месяцами сидела на диетах. Как мне делали продувание труб — адски больно. Как Олег держал меня за руку в палате и говорил:
— Ничего, Ленусь. Бог не дает, значит, не время. Мы есть друг у друга. Может, оно и к лучшему, для себя поживем.
«Для себя».
Он стерилизовал себя, чтобы не делить имущество с возможными детьми. Чтобы я не привязала его ребенком. Чтобы все ресурсы шли только в одну воронку — к нему и его мамочке.
А мне он скармливал сказку о бесплодном браке, позволяя мне гробить здоровье ненужным лечением.
«Учитывая, что ты тайком давал мне препараты...» — всплыла в памяти фраза из моего утреннего разговора с ним.
Я бросилась на кухню, к мусорному ведру, куда час назад выкинула все лекарства.
Выудила баночку с «витаминами для укрепления нервной системы», которые Олег приносил мне от своего знакомого врача. Без этикетки, просто «спецзаказ, Лен, чистая Америка».
Внутри были желтые капсулы. Я не знала, что это. Но теперь я обязательно узнаю. Я сдам их на экспертизу.
В дверь позвонили.
Звонок был длинный, требовательный. Так звонят не гости. Так звонят хозяева или полиция.
Я посмотрела в глазок.
На лестничной площадке стояла Тамара Петровна. «Генерал».
Она была в своем неизменном бежевом берете и драповом пальто, похожем на шинель. Рядом с ней переминался с ноги на ногу Олег. Вид у него был помятый, но глаза горели злой решимостью.
— Открывай! — крикнула свекровь, не нажимая больше на звонок, а просто стукнув кулаком по металлу. — Мы знаем, что ты дома! Не устраивай цирк!
Я глубоко вздохнула. Открывать?
Если не открою, они вызовут МЧС, скажут, что я там умираю или сошла с ума. Олег прописан, имеет право взломать дверь.
Лучше встретить врага лицом к лицу.
Я открыла дверь, но не сняла цепочку.
— Что вам нужно?
— Лена, прекрати истерику, — голос Тамары Петровны был пропитан ядом, замаскированным под педагогическую строгость. — Олег сказал, ты на него с ножом кидалась? У тебя обострение? Нам нужно зайти, забрать зимние вещи и документы. И поговорить спокойно.
— С ножом? — я усмехнулась. — Фантазия у вашего сына богатая. Документы он забрал. Вещи тоже. А то, что осталось — я отправлю курьером. Адрес назовите.
— Какой курьер?! — взвизгнул Олег, пытаясь просунуть ногу в щель. — Это моя квартира! Я здесь прописан! Пусти, сука, иначе я сейчас полицию вызову!
— Вызывай, — спокойно сказала я. — А я пока им покажу баночку с «витаминами», которые ты мне скармливал. И выписку из клиники за 2003 год про твою операцию. Я её нашла, Олег.
Олег замер. Его лицо стало белым, как мел. Нога, просунутая в дверь, дрогнула и поползла назад.
Тамара Петровна, которая, видимо, была не в курсе, что я нашла медкарту (или Олег не успел ей доложить этот нюанс), на секунду растерялась, но тут же перегруппировалась.
— Какая операция? Что ты несешь, полоумная? Ты же на учете у психиатра должна стоять! Сынок, звони в скорую, у нее белая горячка!
— Звони, мам, — вдруг тихо сказал Олег. — Звони. Пусть приезжают.
Я увидела в его глазах настоящий страх. Не за квартиру. За свободу. Если экспертиза покажет, что в «витаминах» были психотропные или транквилизаторы, которые он давал мне без моего ведома, — это статья. «Причинение вреда здоровью». И вазэктомия — это доказательство его мошеннического умысла: он знал, что детей не будет, но вводил меня в заблуждение, заставляя тратить деньги на ЭКО и лечение.
— Уходите, — сказала я. — Встретимся в суде.
Я захлопнула дверь перед их носами.
С той стороны раздался глухой удар и поток брани. «Генерал» потеряла самообладание.
— Ты пожалеешь, тварь! Ты на коленях приползешь! Мы тебя в психушку упечем! Квартира наша по праву, мы в нее столько вложили!
Я сползла спиной по двери на пол. Сердце колотилось где-то в горле.
Но это был не страх. Это был адреналин битвы.
Я достала телефон и написала Маше:
«Они приходили. Пытались ломиться. Я нашла доказательства его стерилизации и подозрительные таблетки. Маша, он меня травил».
Ответ пришел мгновенно:
«Ничего не выбрасывай. Таблетки в пакет, руками не трогать лишний раз. Завтра утром — экспертиза. Я готовлю иск о признании брака фиктивным. Если докажем, что он изначально не собирался создавать семью (вазэктомия до свадьбы — это козырь), мы можем аннулировать всё: и прописку, и претензии на ремонт. Держись. Ты богаче, чем думаешь — у тебя есть правда».
Следующая неделя прошла как в тумане, но это был деловой туман. Я взяла отпуск за свой счет. Дни были расписаны по минутам: нотариус, банк, адвокат, лаборатория.
Результаты экспертизы «витаминов» пришли через три дня.
В капсулах был феназепам вперемешку с дешевым мелом. Дозировка небольшая, но при регулярном приеме вызывающая привыкание, апатию, сонливость и то самое чувство «ватной головы», которое преследовало меня последние годы.
Он держал меня на поводке из транквилизаторов. Чтобы я не задавала вопросов. Чтобы спала крепко, пока он пишет смс мамочке.
Когда Маша увидела заключение, она впервые за все время нашего знакомства выругалась матом.
— Лена, это уголовка. Статья 230 УК РФ, склонение к потреблению, или 111, умышленное причинение тяжкого вреда здоровью, если докажем зависимость. Мы его посадим. Или... — она хищно прищурилась, — или разденем до трусов. Выбирай.
Я думала ровно минуту.
Месть — это блюдо, которое подают холодным. Сажать его? Он выйдет через пару лет по УДО, злой и нищий, и будет преследовать меня.
— Нет, Маш. Мне не нужно, чтобы он сидел. Мне нужно, чтобы он исчез. Чтобы выписался добровольно, отказался от всех претензий на имущество и вернул украденные деньги. А главное — чтобы «Генерал» знала, что ее сыночка может сесть. Это будет для нее страшнее потери денег. Позор перед соседями, перед родней... Для нее репутация важнее всего.
Мы назначили встречу.
Не в суде. В переговорной комнате офиса Маши.
Олег пришел с адвокатом — молодым, дерзким парнем в слишком синем костюме. Тамара Петровна пришла тоже, хотя ее не звали. Она села во главе стола, поджав губы.
— Ну что, — начал адвокат Олега, даже не поздоровавшись. — Мы предлагаем мировое. Вы выплачиваете моему клиенту 5 миллионов рублей компенсации за ремонт и половину рыночной стоимости автомобиля, купленного в браке. И он выписывается. В противном случае мы подаем на раздел имущества, включая дачу, так как там тоже производились улучшения.
Я молчала. Смотрела на Олега. Он старался не встречаться со мной взглядом, ковырял полировку стола.
Маша медленно достала из папки три листа бумаги.
— Прекрасное предложение, — сказала она. — А у нас есть встречное.
Она положила перед Олегом первый лист. Копия медкарты.
— Вазэктомия за месяц до брака. Сокрытие информации, имеющей существенное значение. Основание для признания брака недействительным.
Олег дернулся. Тамара Петровна нахмурилась, хватая ртом воздух:
— Это подделка! Личная тайна! Вы не имеете права!
— Имеем, — спокойно продолжила Маша. — В рамках суда мы запросим оригинал. Но это цветочки.
Она выложила второй лист.
— Заключение химической экспертизы. Препарат, который ваш сын давал Елене под видом витаминов из США. Психотропное вещество.
В кабинете стало так тихо, что было слышно, как гудит кондиционер. Адвокат Олега перестал ухмыляться. Он взял лист, пробежал глазами, и лицо его стало скучным. Он понял, что дело пахнет не деньгами, а сроком. Он отодвинулся от Олега на пару сантиметров. Инстинктивно.
— И третье, — Маша положила распечатку банковских транзакций Тамары Петровны. — Мы не поленились и через детективное агентство пробили движение средств. Олег переводил деньги со счетов Елены на ваши счета, Тамара Петровна, под видом «возврата долга», которого не существовало. Это мошенничество группой лиц по предварительному сговору.
Тамара Петровна побелела. Пятна румянца на ее щеках стали багровыми.
— Вы... Вы блефуете! — прохрипела она. — Я заслуженный педагог!
— А будете заслуженной зэчкой, — жестко сказала я. Впервые за встречу. — Олег, слушай сюда. Вариант один. Ты прямо сейчас идешь к нотариусу в соседний кабинет. Подписываешь брачный договор, по которому всё имущество, включая машину, переходит мне. Выписываешься из квартиры сегодня же. Возвращаешь два миллиона, которые украл со счета, в течение месяца.
— У меня их нет! — взвизгнул Олег. — Мы... мы купили маме дачу!
— Значит, продавайте дачу мамы, — пожала плечами я. — Или я подаю заявление в прокуратуру. Прямо сейчас. Папка у меня собрана.
Олег посмотрел на мать. В его взгляде была мольба. «Мама, реши! Мама, спаси!»
Но «Генерал» молчала. Она смотрела на документы. Она понимала: война проиграна. Ее блицкриг захлебнулся.
— Подписывай, — глухо сказала она, не глядя на сына. — Подписывай, идиот. Ты даже отравить ее нормально не смог.
Эта фраза повисла в воздухе.
Она не сказала «Зачем ты это делал?». Она сказала «Не смог нормально».
В этот момент я поняла, что мне даже не жаль их. Это были не люди. Это были паразиты. А паразитов просто травят.
Прошло полгода.
Я сижу на веранде своей дачи. Той самой, которую они хотели отобрать.
Светит солнце, в саду цветут пионы. Я купила новые плетеные кресла. Старые я сожгла.
Олег выписался. Деньги вернул — пришлось продать их гараж и взять кредит. Я слышала от общих знакомых, что он живет с матерью в ее «двушке», спит на диване. Тамара Петровна его поедом ест за «упущенные миллионы». Он начал пить. Теперь уже по-настоящему.
Я больше не пью успокоительные. Я записалась на курсы ландшафтного дизайна. Я завела собаку — золотистого ретривера по кличке Лорд. Он не умеет предавать.
Иногда мне снится тот звук — стук упавшего телефона. И я просыпаюсь с улыбкой.
Тот телефон спас мне жизнь.
Они считали меня мнительной дурой.
Но дураки — это те, кто недооценивает терпение женщины, которая двадцать лет пыталась сохранить семью. Когда такая женщина понимает, что сохранять нечего, она сносит всё на своем пути, как цунами.
Я выжила. Я свободна. И это — мой самый главный капитал.
